нас. За нами, нальчишками, конечно, многое водилось, но Кареке был в этом виноват не больше, чем другие, — дети подражают всем взрослым. И мы подражали вовсе не одному только Кареке. Помню, заехал к нам как-то в аул чужой шофер — глупый парень, — сидит у себя в кабине, смотрит оттуда на всех сверху вниз, а мы на него глазеем снизу вверх: он для нас герой — на машине приехал… Шофер этот артистически плевал сквозь зубы прямо через головы стоящих внизу людей. На другой же день все аульные мальчишки плевались точно так же. Мы с Бекеном получили от дяди Нурлана за свои успехи по здоровому подзатыльнику, но тем дело и кончилось — никому в голову не пришло вспоминать заезжего шофера. Еще был такой случай — заехал к нам домой очень почтенный гость. Взрослые сидели на торе, беседовали, а мы с любопытством поглядывали на этого важного гостя, потому что он после еды все время ковырял спичкой у себя в зубах. Нам тоже захотелось попробовать, как это делается. Только у гостя зубы были плохие, а у нас сплошные, крепкие — спичка в них никак не хотела лезть. Бекен очень старался и разодрал себе в кровь десны. Апай увидела, пришла в ужас. Но ведь не стала же она обвинять гостя, просто дала Беке-ну по рукам, тем все и кончилось.

А вот Кареке всегда ходил у нас в виноватых! Что бы ни случилось, вспомнят его. Ну, хотя бы с курением!.. Все мужчины в ауле курили; конечно, у мальчишек это превратилось в нечто вроде экзамена на взрослость. Но почему-то считалось, что дурной пример нам подают не отцы, а Кареке. Кареке курил не больше других, виноват он был разве только в том, что умел проделывать с дымом удивительные фокусы — дым то завивался у него голубыми колечками, то нанизывался на такую же голубую тонкую, как стрела, струю, то выходил из ноздрей широкими столбами… Да что там ноздри — Кареке умел пускать дым из глаз! Правда, для того чтобы увидеть это, нужно было зажмуриться и крепко-крепко прижать руку к его груди. Упрешься ладошкой в эту широченную стену, раскроешь глаза — ай, прозевал! Дым уже повалил на тебя облаком и одновременно за руку укусил невидимый огонек. Мы все были твердо уверены в том, что огонь выбивается прямо из груди Кареке. А он сидит, трясется от смеха: «Больно? Покажи! Ничего — до свадьбы заживет! Ты думаешь, это легко — пускать дым из глаз?» И в самом деле, нелегко. Мы не обижаемся, опять тянемся посмотреть — очень уж интересно.

Кареке никогда не давал нам потянуть из своей козьей ножки; если бы он застал нас за курением, он бы, вероятно, сам надавал нам затрещин, но… фокусы его привлекали нас. Табака у нас не было, поэтому на первых порах мы заменяли его конским навозом. В конце концов, какая разница — от навоза тоже идет дым! Тренировались мы обычно за аулом. Убегали, рассаживались где-нибудь подальше и начинали давиться раздирающим горло чадом. Угорали, но терпели.

Правда, судили у нас о Кареке вкривь и вкось только до того времени, пока где-нибудь в округе не появлялись волки. Тут сразу все менялось! Начиналось обычно с того, что к нашему аулу мчался во весь опор нарочный. Свесившись с седла, оң торопливо спрашивал, где найти Карибая-ага. Через несколько минут весь аул уже знал, что где-то появилась волчья стая.

Ловили коней. Всадники пролетали мимо нас, нахлестывая коней, и исчезали в облаке пыли. А мы оставались на дороге и растерянно смотрели им вслед. Мы чувствовали себя обиженными, брошенными, просто осиротевшими! Правда, Кареке вообще никогда не брал нас с собой на охоту, даже если уходил в соседний лесок. Увязываться за ним в таких случаях бывало совершенно бесполезно. Крикнет только: «А ну, вернись!» — и голос у него при этом сделается таким, что ослушаться невозможно. Остановишься, уныло посмотришь на удаляющуюся прихрамывающую фигуру и побредешь обратно в аул. Но из нашего леса Кареке возвращался все-таки сравнительно скоро, а тут он пропадал на два-три месяца.

Если он не возвращался долго — значит, стая — не одна; значит, Кареке ездит из одного аула в другой, и всюду его ждут, потому что «второго такого охотника нет во всем Казахстане!».

Кареке не возвращается слишком долго. Взрослые начинают подозревать, не случилось ли с ним чего-нибудь! Поэтому говорить о нем начинают только хорошее. Так мы постепенно узнаем, что никакой он не лодырь, не объедала, что он приносит столько дичи, что ею могут прокормиться все его сварливые женге. Узнаем, что «нашего Кареке знает весь Казахстан», потому что нигде нет такого богатыря; что, когда нас «еще на свете не было, Карибай-ага дрался один с целым полком царских офицеров, которые пришли убивать казахов, уводить их из семей, угонять их скот». Мы узнаем, что пальца на руке у Карибая-ага нет потому, что палец ему отрезали колчаковцы, хорошо хоть, что рука уцелела!..

Слушаем как зачарованные, — вот, оказывается, какой наш Кареке! Мы-то всегда знали, что он лучше всех! Не может быть, чтобы он погиб! Сам он убьет всех волков и вернется! Но его нет, и весь аул говорит, что он умер, и все оплакивают его… Мы еще никогда не видели волков, но уже начинаем понимать, что это такое и что означает для аула потеря Кареке.

И тут, после того как его уже оплакали и с честью похоронили, он появляется снова. Живой, невредимый! Как ни в чем не бывало въезжает в аул на своем коне.

На крупе коня высится гора волчьих шкур. Мы с ликующими воплями мчимся сзади. А Кареке, только еще спуская одну ногу на землю, начинает рассказывать нам в обычном своем тоне всякие небылицы: «Волк ка-ак зарычит на меня! А я ка-ак схвачу его за ногу! А он хвать меня за палец!» И с самым серьезным видом показывает нам обрубок того самого пальца, который отрубили колчаковцы. «А я как разозлился!.. Ка-ак схватил его за хвост! Вот так…»

Зеин засмеялся и лукаво посмотрел на меня:

— А вот сейчас я должен рассказать вам, как Кареке, занятные небылицы о своей «охоте». Это ведь вам нужно?

И уже без улыбки, хмуро добавил:

— Я ведь теперь тоже сделался охотником на волков. Только волки эти хуже, и ходят они в обличье людей… Шутить тут не хочется, а без выдумки — что расскажешь? Сидишь в