от Кзыл-Орды — поезд остановился посередине степи. Ну, думаю, услышал меня паровоз — сжалился! Другие ребята тоже рады — «Потанцуем!» Начали выскакивать из вагонов. Кто танцует, кто просто так прогуливается. Луна светит — хоть иголки подбирай, все вокруг серебром облито. Мы с Катей потанцевали немного и решили пройтись. Дошли до барханов, сели на холмик. Ночи у нас холодные, а Катя в тоненьком платье — озябла. Прижалась ко мне, чтоб согреться. У меня сердце, как молоток, стучит. Я обнял ее за плечи, чтоб ей теплее было. А потом, не знаю уже, как это получилось, осмелел — за шею обнял. Она меня не оттолкнула, не рассердилась — еще сильнее прижалась, смотрит в глаза. Я ее поцеловал. В щеку. Она подставила губы. Так мы и целовались — молча, ни о чем не думая, забыв о поезде и о том, что скоро будем в разных городах. И вдруг — гудок встречного поезда. Поезд промчался мимо, как ураган, с лязгом, грохотом, колеса стучат, паровоз свистит, будто оглушить нас хочет, песок летит, мелькают освещенные окна. Мы стоим обнявшись; она прижалась ко мне. А поезд, как гремучая змея, появился, ужалил и пропал. Катя шепчет: «Надо идти! Одни в степи останемся!» А я с места сдвинуться не могу. Обнял ее, крепко держу и чувствую, как под моей ладонью бьется ее сердце — тук-тук! тук-тук! Не было, кажется, тогда на свете человека счастливее и несчастнее меня — только что я целовал ее… а теперь — все! Надо идти! Над барханами дрожит полоска лунного света… И Катино сердце у меня в руке, под моей ладонью… Я хотел сказать «Люблю!», а голоса нет. Она ждет, а я молчу. Мне кажется — зачем слова, и без них все понятно! А ей, верно, слова были нужны.

Вот так поезд свел нас и развел. Утром, когда я еще спал, она сошла на своей станции. Открыл глаза, а Кати нет! Как будто она мне во сне приснилась…

— Так ты ее больше и не видел? Неужели она адреса не оставила?

— Адрес у меня был. Она мне его еще раньше дала. Да что адрес? Трудное это дело, агай, писать такие письма. Я десять писем написал за десять дней и ни одного не отправил — все не то, не так! Смешным боялся показаться — пока я пел, нравился ей, а пишу я плохо. Ну, как такое письмо отправить? Самому надо было ехать — вот что! А через десять дней война началась. Ведь это все в июне было, в сорок первом году. Меня сразу — на фронт! Написал ей уже с дороги короткое такое письмо — все сразу просто сделалось, — сообщил, что еду… полевая почта номер…

— Ответила она?

— Нет. Может быть, и ее уже тогда в Аулие-Ате не было. Она ведь медтехникум окончила — медицинский работник, значит, тоже военнообязанная. Может, и она уже уехала на фронт.

— Д-да… Так ты ей больше и не писал?

— Нет. Плохо я пишу, агай! Тут особенное письмо нужно. Вот вы бы сумели. Тут ведь все объяснить надо!

И мы до утра писали это запоздавшее на два года письмо. А очерк? Очерк я тоже написал, но позже. Не помню уже, хороший он получился или плохой. Во всяком случае, его напечатали. А вот то, что не вошло в очерк, я помню до сих пор.

— Как ты стал снайпером? — спросил я Зеина на другой день.

— Снайпером? Случайно. Раньше я был разведчиком. Снайпер я еще молодой — всего несколько месяцев.

— А все-таки как им стал?

— Да вам тут и писать будет нечего — само все получилось. Не знаю даже, с чего начать. Ну, вышли мы раз в разведку, даже и не в разведку — просто нужно было место для наблюдательного пункта выбрать. Шел со мной командир батареи. Был у нас тогда командир Ветвицкий… Погиб он недавно. Идти надо было по территории, только что отбитой у немцев. Территория эта была особенная — такая же важная для них, как тот берег, с которого мы их сейчас отогнали. Вот они и держались за эту полоску земли зубами. Бои шли такие тяжелые, что, кажется, каждый клочок ее полит кровью. Лето уже началось, а земля такая черная стояла, как будто никогда на ней ничего уже расти не будет! А жизнь все-таки свое взяла: прошло несколько дней, смотрим — трава пробиваться начала. Странно так — за одну ночь все вокруг светло-зеленым бархатом затянулось. На каждом обломанном стволе вдруг зеленые побеги! Дерево сломано, столб один от него остался, а на столбе — зеленая дымка, листочки. Торопливо так распускаются, как будто стараются наверстать упущенное, боятся, что не успеют хоть немного пожить.

Когда мы с Ветвицким вышли на открытое место, гитлеровцы заметили нас и начали бить из своих дальнобойных. Отступили уже, а все же огрызаются, как злые собаки. День был такой, что о войне забыть хотелось — солнце, ветерок, как весной, и эта трава… Смотрю на нее, и на душе светло делается. А тут вдруг опять — «Бах-х-х-х! Ба-ба-х-х!» Все сначала! Зеленый бархат в клочья летит кверху вместе с комьями черной земли! На месте дерева с только что распустившимися листочками — яма! Стволы, которые еще оставались, как спички, переламываются! Опять все заново! Бей, жги, уничтожай! Ветвицкий идет, как будто так и надо, а у меня от каждого взрыва душа рвется. Поднялись мы на холм. Тут немцы совсем из себя вышли, как остервенелые собаки, набросились, бьют по холму прямой наводкой. Ну, думаю, чего мы тут цирк устраиваем?

— Товарищ капитан, — говорю, — да пусть они провалятся! Зачем нам подставляться без всякой пользы? Давайте спустимся, лесом пойдем!

— Волков бояться, дома на печи лежать нужно! Где это ты видел, чтоб на фронте стрельбы не было? Есть у нас время ходить кружным путем!

— Это мы сейчас кружным идем. Лесом, наоборот, напрямую выйдем — сократим дорогу наполовину.

— А если кукушка?

«Кукушка» — это, по нашей сигнализации, «опасность»; если соловей — значит, «путь свободен».

— Ну, — говорю — будет кукушка, тогда и думать будем. Пули ловить руками всегда успеем.

Пошли лесом. И чем глубже заходим, тем гуще становится обстрел. Потом совсем прекратился. Тихо. Только птицы испуганно переговариваются. Лес ведь своей жизнью живет: война не война, а летом он весь в зелени. Аромат хвои кругом такой, что голова кружится. Земля под ногами как толстый ковер, — мох,