не нужен, никто меня не любит, один, совсем один!» Днем мимо почты прохожу, душа болит, а написать не решаюсь… Один раз приболел, лежал ночью, думал, думал; всю подушку слезами измочил. Наплакался, как ребенок, и заснул. А под утро приснился мне сон, будто приехал дядя, стоит рядом со мной, жалеет меня, гладит по голове: «Не плачь, сынок!» Так явственно чувствую тепло его руки, как будто он действительно рядом. До того хороший сон. Лежу зажмурясь, открыть глаза боюсь — вдруг все пропадет! Наконец открыл — конечно, пусто в комнате. Сон и есть сон!.. Только в сенях какой-то шорох, похожий на шум шагов. Я вскочил, как сумасшедший, выскочил во двор. Никого. Далеко в степи скачет какой-то всадник, разберешь разве — кто: светать только начало, темно еще совсем. Вернулся.

А ведь это действительно был дядя! Он мне потом сам сказал, что приезжал, — беспокоился очень. Старый человек всю ночь провел в седле из-за такого глупого мальчишки! Приезжал посмотреть. Все он мне простил — и то, что я удрал, что школу бросил, не писал. Глупый я был щенок, много горя ему доставил!.. А через два дня он уже открыто за мной приехал. Я его еще издали увидел, остановил комбайн, смотрю и никак поверить не могу — неужели это дядя? Ехал он верхом мне навстречу; и за спиной у него было солнце, и казался дядя от этого таким большим, как батыр, и конь под ним был как крылатый тулпар… Я смотрю и думаю: «Вот теперь мне уже днем сны сниться начали!..» А он подскакал ближе, слез с коня и пошел ко мне. Подошел и сказал:

— В добрый час, сынок! Вот ты и сделался взрослым, мой мальчик!

Зеин встал и, запрокинув голову, долго смотрел на бегущие облака.

— А знаете, агай, какое это прекрасное ощущение, когда стоишь на комбайне и вокруг тебя бескрайное пшеничное поле? Нет ему конца, и похоже оно на золотой океан. По океану пробегают волны, а ты наверху, на капитанском мостике, и чувствуешь себя настоящим капитаном… Корабль идет вперед, рассекая волны; океан расступается перед тобой, в руках у тебя штурвал…

А зерно, когда оно сыплется в бункер, похоже на золотой дождь! И чувствуешь ты себя сказочным богачом и думаешь, что весь мир принадлежит тебе и жизнь у тебя будет необыкновенная, как в сказках!.. Сколько раз, стоя на комбайне, я думал: «Вот увидел бы меня сейчас дядя. Он бы меня простил!» А он всегда как будто читал мои мысли. А как он рассказывал обо мне в ауле! Как гордился мною! Больше, чем сыном…

Но не прошло и двух лет, как я опять метнулся в другую сторону — потянуло меня к энергетике. Правду говоря, на этот раз я долго не решался сказать дяде. Пришлось все-таки. Дядя тогда не рассердился, только сказал: «Зачем из стороны в сторону бросаешься? Разве плохая у тебя специальность? Так хотел ее получить!..» А, я многого хотел… Тогда захотел, чтоб у нас в ауле стало светло, как в городе, чтоб все дома были у нас залиты электрическим светом. Дядя слушал меня, слушал… И потом сказал: «Хорошо. Поезжай! Только давай договоримся; если уж быть тебе электриком, то таким, чтобы враги не злорадствовали и друзья не стыдились!»

Скоро у нас и в самом деле начали строить электростанцию. Знаете, тот вечер, когда должны были дать аулу первый ток, я до самой смерти не забуду. Дядя тогда очень за меня волновался, так переживал, что даже осунулся, боялся, что у меня «машина разладится»! Я ночей не сплю, и он не спит, ко мне на станцию приходит. «Я, — говорит, — весь день проспал. Посижу тут немного у тебя — интересно все-таки, что это за машина».

А что с нами обоими было, когда я включил мотор, а тот потрещал-потрещал и остановился — заглох!.. Сейчас мне смешно, а тогда холодным потом обдало; стою как неживой, руки дрожат, не знаю, что делать, совсем соображать перестал. Ощущение такое — будто вся станция на меня рухнула. А дядя спокойно посмотрел на меня, как будто ничего не случилось. Будто он никогда не волновался и больше меня во всем этом разбирается. «Ты что? Чего испугался? Посмотри — что там неправильно сделал. Это машина… Исправить надо, она будет работать!» Взялся я за мотор, нашел обрыв, запустил еще раз, и пошло! Гудит! Не останавливается! Мы стоим — поверить боимся. Посмотрели друг на друга, выскочили наружу, взбежали на холм — видим, весь наш аул светится. Кругом огни! В темноте как будто драгоценные камни рассыпаны — горят, переливаются. Не знаю, сколько времени мы так простояли… Потом дядя вздохнул, поднял к небу обе руки. Я и теперь иногда закрою глаза и вижу его таким, каким он был на этом холме.

Там мы и прощались, когда я уходил на фронт. Долго он стоял и смотрел мне вслед. Оглянусь и все вижу его. И сейчас вижу таким, каким он был тогда — лицо темное, как из бронзы, морщины глубокие, а глаза совсем узкие сделались… милые глаза… и в них слезы. Мы уходим все дальше, и фигура дяди все меньше делается. Часто я его теперь вижу! И этот холм, и его самого — то освещенного солнцем, то под ночным небом, как тогда, когда мы вместе радовались и смотрели, как вспыхивают в темноте первые огоньки нашего аула…

Зеин встал, повернулся ко мне спиной и начал раскуривать погасшую папиросу. Спички у него ломались, он прикрывал ладонями гаснущий огонек. У меня была зажигалка, я вынул ее, повертел и положил обратно в карман. Наконец Зеин бросил спичку, затянулся.

— Вот видите, агай, сколько я переменил специальностей! А ведь это еще не все — в детстве я хотел стать кузнецом, как дядя.

— Сколько тебе лет тогда было?

Он продолжал стоять, пуская колечки дыма.

— Сколько лет? Шесть, семь, кажется.

— Ну, это не страшно. В таком возрасте все хотят быть не тем, кем становятся, когда вырастают. Я вот хотел быть султаном.

— А я бы, наверное, все-таки стал кузнецом, если бы не одна причина.

— Какая?

— В детстве пару боялся.

— Чего?

— Пару. Обыкновенного. У меня с ним были связаны плохие воспоминания. Бывает ведь так. А дядину кузницу я любил. Все мы, дети, ее любили, часто туда бегали. Наиграемся и придем, станем у порога, разинув рты смотрим. Дядя нас никогда не прогонял: «А пу, удалые джигиты,