кругом нар-роду… видимо-невидимо!.. Дед остановил прохожего, спрашивает: «Скажи, господин хороший, где тут у вас Иванов проживает? Ванькой его звать». Прохожий брови поднял: «Иванов? Какой Иванов? Ивановых много». Дед к другому прохожему, к третьему… Все одно и то же говорят: «В Москве Ивановых тысячи!» Спрашивал дед до самого вечера, рассердился, сел в поезд и обратно в деревню поехал: «Что, говорит, в Москве за люди?! Ничего толком не знают — не могут сказать даже, где Ванька Иванов живет!» Так, значит, и со мной получилось?

— Откуда ваш Байжандиев родом?

— Из Павлодара, кажись.

— А я из Алма-Аты. Это несколько суток езды поездом.

— Во-о!..

Парень искренне изумлен: посмотрел на меня так, будто только что увидел.

— Это я, значит, попал!.. А вы о Байжандиеве в газету писать будете? Он у нас герой! Девяносто фашистов уложил. Почитай, два гитлеровских взвода! Так что вроде Ильи Муромца богатырь наш Байжандиев! А вы сами из «Советского воина»?

— Да.

Снова передо мной маячит его спина. Талия туго перетянута ремнем. На боку — автомат, на поясе — гранаты. Картинный парень! Идем. Молчим. Но долго молчать ему уже, видно, невмоготу:

— А фамилия ваша как? Может, я знаю?

Называю себя.

— Н-нет… Не читал! — В голосе огорчение. — Не читал. Мало, верно, на передовой бываете! Шумно у нас тут. Вот сколько боев прошло, сколько ребят тут полегло!.. А корреспондентов что-то не видать было! Из тыла все писали: «Идут разведывательные бои местного значения…»

Он вздыхает, поправляет свой автомат. Через несколько минут все-таки опять оглядывается, останавливается, поджидая меня, и говорит, словно невзначай:

— А я Байжандиева хорошо знаю. Еще с Ленинградского фронта. Вместе из окружения выходили. В госпитале одном лежали. А уж после госпиталя сюда попали — с пополнением.

— Вы тоже снайпер?

— Нет. Разведчик.

Идем дальше. Что-то слишком долго мы идем. Кругом лес. Дорога неровная — сплошные кочки, — и нет этому лесу конца. Вот так соседний блиндаж.

— Далеко еще?

— Не очень.

Солнце давно уже село. Становится все темнее. На небе появились тучи. Начинает накрапывать дождь. Теперь уже молчание нарушаю я:

— Скоро мы придем?

— Скоро.

— А вас самого как зовут?

— Богатырев. Дома Андреем звали. Гвардии старшина. Чин не большой, орденов не имею… пока. Говорят, представлен. Медали две — «За отвагу». Ранения три. А вот теперь, товарищ старший лейтенант, мы и вышли на дорогу!

— Много еще осталось идти?

— Вот тот лесок пройдем, и все.

Говорит он, полуобернувшись ко мне, и в темноте мне кажется, что в глазах его мелькают веселые озорные искорки. Может быть, мне это только показалось. Но все-таки недоверчиво спрашиваю:

— А по дороге разве нельзя идти?

— Н-нет! Никак нельзя. Тут машины ходят. Опять же дорога круговая — расстояние, значит, вдвое получится; эдак мы и к утру не дойдем. Да и машины тут наши ходят не порожняком… Значит, полная имеется возможность нападения ночных воздушных пиратов! Так что мы напрямую пойдем — для безопасности, а также для сокращения пути. Мне товарищ Бексултанов приказал доставить вас в целости, значит, в случае чего — я в ответе!

— Ну, ладно! Веди.

Мы снова углубляемся в лес. И, по мере того как заходим все дальше, темнота вокруг нас сгущается. Я уже ничего не вижу. Зато у Богатырева глаза как у кошки. Он шагает так быстро, уверенно, легко, как будто изучил эту дорогу вдоль и поперек. Никак не могу за ним поспеть, а отставать нельзя.

Когда мы заходим в самую глухую чащобу, он, не оборачиваясь, небрежно бросает мне через плечо:

— Как бы нам тут, товарищ старший лейтенант, с немцами не повстречаться. Оружие-то свое держите наготове. Место здесь, знаете, ненадежное — «законных» линий обороны нет ни у нас, ни у фрицев, — так что вперемежку друг в друга стреляем. Эх, жаль, — нет у вас автомата!

Не понимаю, что это он — серьезно или шутит, разыграть меня пробует?.. Поэтому говорю самым безразличным тоном, на какой только способен:

— Что же тогда не по дороге было идти? Все-таки удобнее: светлее, ровнее.

Лица его я не вижу, но в голосе чувствую скрытый смешок:

— Да, что ж, товарищ старший лейтенант!.. Волков бояться — в лес не ходить! Может, и обойдется, на ваше счастье! Я ведь это так, на всякий случай сказал, чтоб не вышло чего ненароком!

— Ладно уж! Идем!

Но он не унимается: проверил одной рукой гранаты — на поясе; другой рукой — автомат. В порядке.

— Значит, мы так условимся: я отвечаю за безопасность спереди, вы — сзади! Идти бесшумно!

Ночь уже совсем чернильная. Густой лес надвигается на нас, охватывает со всех сторон сплошной темной массой. Чем дальше, тем сильнее припускает дождь. Хорошо хоть, что на мне плащ-палатка. Дождь пробивает густую листву. Заденешь ветку, и всего тебя, с головы до ног, обдаст холодным душем.

Не привык я к лесу, да и к бездорожью тоже не привык — все мы, горожане, народ избалованный асфальтом, уличными фонарями. Хорош для меня в лесу только воздух. Удивительный он здесь: чистый, пропитанный ароматом омытой дождем хвои. И вдруг начал явственно проступать отвратительный запах разложения… Запах становился все сильнее — мы как будто шли на него, погружались в него, теперь он уже окутывал нас сплошной смрадной пеленой, обволакивающей, как вата. Я судорожно выдернул из кармана платок, но в это самое мгновение под ноги мне подвернулось что-то зыбкое, мягкое, я потерял равновесие, качнулся, чуть не упал.

— Ах ты, мать честная! — тихо выругался Богатырев, направляя на меня свет карманного фонарика.

На земле, рядом со мной, — разложившийся труп! Я споткнулся о него… На черном рукаве еще видны серебряные нашивки — череп и скрещенные кости. Эсэсовец!

— Надо было закопать, — холодно говорит Богатырев. — Чтоб заразу не разносил. Да некогда. Идемте!

Теперь почти на каждом шагу попадаются трупы. Все эсэсовцы! Что их тут, целая рота была? Валяются сломанные автоматы, остатки исковерканных пулеметов — следы боя…

— По моим следам идите! — тихо приказывает он. — Мины здесь могли остаться. Кто их знает!..

— Вот завел! Час от часу не легче.

— Да, может, и нет мин. Кто их знает?! А все-таки смотреть надо.

Куда тут смотреть? Все равно ничего не увидишь. Мы сворачиваем то влево, то вправо, петляем так, будто специально запутываем следы. Опять я спотыкаюсь и теперь уже без задержки качусь вниз под горку. Справа от нас раздается отдаленная автоматная очередь. Сижу на траве, ожесточенно тру подвернувшуюся йогу и ругаюсь.

— Знаете, товарищ старший лейтенант, — тихо говорит Богатырев, помогая мне