бы зашли. Компас у меня, понимаешь, задурил! Не проверил я его перед выходом — вот и сел!

— Компас ли? — теперь и я уже могу добродушно посмеиваться.

— Да что вы, товарищ старший лейтенант! А что дорога неудобная, так мы по таким дорогам ходим, да еще радуемся, что не по открытой плеши шлепаем!

Он отставил пустую кружку.

— По берегу-то на самом виду у немцев, хуже было! Тогда на животе ползали, а они сверху по нашему брату палили… А может, когда и пригодится вам эта дорожка! Вот о Зеине писать будете, ее и опишете.

Лицо у него сделалось сумрачным.

— Много тут наших ребят полегло… И не хоронили. Река уносила!

Он встал, расправил гимнастерку, подтянул ремень.

— Ну, мне пора. Доставил я тебе гостя и самому надо в гости идти. Ночь больно хороша! Прощай, друг! Не поговорили мы с тобой толком… Живы будем — увидимся.

Накинув плащ-палатки, мы вышли проводить его. Постояли под проливным дождем, ничего не видя в густой черноте леса. На небе по-прежнему вспыхивали и гасли ракеты, освещая края свинцово-черных клубящихся туч. Потом из чащи донеслась заливистая трель соловья. Зеин ответил на нее такими же трелями, щелканьем, серебристыми руладами. Изюмские соловьи посылали друг другу прощальный привет. Они переговаривались, как птицы, на своем, только им понятном языке до тех пор, пока шум дождя не заглушил их песни. Мы постояли еще немного и вернулись в блиндаж.

Вешая плащ-палатку на выступ у двери, я спросил: — Куда же это он пошел в такую непогоду?

Зеин вскинул на меня удивленные глаза:

— Для разведчика такая погода — самая хорошая! К фрицам пошел, укрепления их проверять, цели для нашей артиллерии высматривать. Если удастся, на самом торе[1] у фрицев ночь проведет.

Теперь я рассмотрел Зеина. Без плащ-палатки он оказался, довольно высоким, широко расставленные глаза, волосы такие, какие бывают только в юности, — очень густые, черные, блестящие, словно вылепленные скульптором. А на лбу — глубокая продольная морщинка, старящая это юное лицо. Взгляд внимательный вдумчивый. Первое впечатление — очень серьезный мальчик! Возможно, что это впечатление крайней молодости создалось у меня еще и потому, что вся грудь Зеина была увешана какими-то значками. В первую минуту я принял их за ордена, но, сидя за столом, при свете коптилки рассмотрел, что ордена у него только два, остальное просто значки. И эти мальчишеские украшения заставили меня подумать: «Э-э, дорогой, да ты еще совсем зеленый! Стоило к тебе идти!.. Будь он неладен, этот Бексултанов!» Но потом я заметил еще и пять полосок — знаков ранения. Три красные полоски и две золотые — значит, два раза был ранен легко и три тяжело. Два ордена, пять ранений — может, и не зря послал меня к этому мальчику Бексултанов.

Мы не закрыли дверь, и в промежутках между грохотом канонады слышен шум дождя. Это уже не дождь, а ливень! Зеин направился в тот угол, где тускло поблескивали дула винтовок, взял одну из них, протер рукавом, обернулся ко мне и сказал тоном гостепримного хозяина:

— Вы тут располагайтесь, агай! Отдыхайте, а я пойду. Удобства у нас, правда, не очень большие, но выспаться можно.

Я так и ахнул:

— Дорогой! Для этого ли я шел к тебе столько часов? Где поспать — у меня и в редакции найдется! Мне нужно написать очерк в ближайший номер газеты. А ты уходишь?!

— Агай! — он виновато посмотрел на меня. — Я должен идти. У меня задание! Если я вернусь, я буду отвечать на все ваши вопросы… Если не вернусь — мы здесь все снайперы. Поговорите с кем-нибудь другим.

У меня горел материал, горело задание — я должен был завтра сдать готовый очерк в набор и ни о чем другом думать уже не мог.

— Послушай, что за задания?! Командир батальона, вероятно, имел что-то в виду, когда посылал меня именно к тебе!

— Агай, мне не известно об отмене полученного мною приказа! Как же я могу остаться?

В самом деле он прав — этот мальчик! Ну и удружил мне Бексултанов — уж лучше было действительно пойти к политруку. Сам виноват — нечего было связываться!

— Я вернусь, агай! Обязательно вернусь! Вы ложитесь, отдыхайте. Утром я буду на месте, и мы все сделаем. Вот сюда ложитесь — это мое место.

И он ушел.

Я прождал его весь день. Солнце уже садилось в красноватых, предвещавших ветреную погоду облаках, когда он наконец появился — мелькнул за деревьями, которые днем казались уже не такими темными и густыми. Шел он прихрамывая, чуть припадая на одну ногу. Ветер развевал полы его плащ-палатки, и они поднимались у него за спиной, как крылья. Эти вздыбленные горбом крылья придавали его силуэту сходство с парящим орлом. Я уже потерял надежду увидеть его и потому радостно кинулся ему навстречу:

— Вернулся?! Дорогой! Наконец-то!

Что-то дрогнуло в его лице.

— Здравствуй, агай!

— Ты ранен? Почему хромаешь?

— Нет. Это не сегодняшняя рана. Болит иногда, когда устаю.

Он тяжело опустился на поваленное дерево, лежащее у входа в блиндаж, вытянул больную ногу. Лицо у него было осунувшееся, серое, скулы обозначились резче. Видно, не легкими у него были эти сутки.

Я достал табак. Мы свернули по козьей ножке. Зеин курил, жадно затягиваясь, глаза его были полузакрытыми, и, казалось, он был где-то далеко-далеко. Я спросил его просто для того, чтобы сказать что-нибудь:

— Успешный был поход? С «добычей» — как у вас здесь говорят?

Он посмотрел на меня исподлобья.

— Да, это у нас называется — «с добычей». Убил. Не одного убил, а пятерых: и того, за кем шел, и еще одного, и потом еще троих. Так получилось. Сегодня в Германии еще пять семей могут оплакивать своих близких!

Он резко встал, прошелся, остановился передо мной.

— И принес им горе я! Но пусть они проклинают не меня! Пусть проклинают своего Гитлера! Пусть проклинают своих сыновей или тех, кто послал их сюда — убивать, уничтожать все живое, растаптывать человеческие души!..

Он почти кричал, круто повернулся и, не оглядываясь, ушел в блиндаж. Я остался один и подумал: «Вот такая у нас судьба — пробираться, рискуя жизнью, приходить не вовремя, задавать вопросы, подчас ранящие человека».

Но через несколько минут Зеин появился у входа в блиндаж и как ни в чем не бывало пошел ко мне, держа в руке коробку папирос. Коробка была еще не открытая, наверное, из «Подарка бойцу». Мы опять закурили, и он заговорил так, как