с траншеей разрывается снаряд, я пригибаюсь немного ниже, чем следует. Хорошо еще, что никто не видит. У меня это тоже пройдет — я ведь тоже в первый раз. А что, если кто-нибудь все-таки видит? Оглядываюсь. Так и есть! Тот самый мальчик, которого я сейчас так славно поучал. Стоит, вытянувшись во весь свой журавлиный рост, и смотрит мне вслед. На круглом ребячьем лице появились живые краски. Оказывается, оно смуглое, с румянцем. А может быть, это просто игра лучей заходящего солнца? Солнце ведь, несмотря ни на что, светит, восходит, заходит… Да нет, почему не думать, что паренек просто успокоился? Пусть уж это будет так! Пусть он верит в то, что жив его брат, и пусть эта вера поддерживает его на трудном пути.

Еодро шагаю вперед. Иду с высоко поднятой головой — пулям-то я теперь уж, во всяком случае, кланяться не буду!

На поворотах начали появляться группы солдат. Сколько тут разных национальностей! До чего же велика наша страна! Рассматриваю лица. Один — явно узбек, другой, очевидно, армянин, третий — киргиз… Остальные русские. Чем дальше, тем больше людей. Появляются все новые и новые цепочки. Смена, вероятно, идет. И оттого, что теперь я не один, что на меня смотрят, а кругом все так спокойны, я тоже окончательно успокаиваюсь. Оказывается, этих проклятых снарядов можно вообще не замечать!

…Возле блиндажа командира батальона я оказался перед заходом солнца. У входа спиной ко мне, склонившись над рацией, сидел на корточках низкорослый солдат. Что-то там не ладилось, и он осипшим голосом монотонно повторял одни и те же, очевидно, успевшие порядочно надоесть ему слова: «Проверка, Проверка! Раз… два… три… Я — «Сокол!» Я — «Сокол!..»

Посередине блиндажа стоят, нагнувшись над разложенной на большом столе картой, три офицера. Стол освещают две воткнутые в пустые гильзы свечи. Их неровные огоньки, мигая, высветляют на карте два наплывающих один на другой круга. Я видел только эти светлые круги, да еще то, что в руке одного из офицеров — рейсфедер. Переснимают что-то. Я подождал; на меня не обращали внимания. Я еще немного подождал, кашлянул — опять ничего!

— Добрый вечер, товарищи! Здравствуйте!

Они подняли на меня удивленные глаза. Тот, в руке у которого был рейсфедер, разогнулся и… земля качнулась под моими ногами — это был тот самый молодой джигит, который принял меня за санитара. Ох, как много дал бы я в ту минуту за то, чтобы действительно провалиться сквозь землю! Неужели это командир батальона?!

Он взял мой корреспондентский билет, посмотрел на меня и протянул мне свою узкую сухую руку:

— Командир батальона Райбек Бексултанов. Читал когда-то вашу повесть «Волжские волны».

Лучше бы не читал и не знал моего имени!

— Теперь я пишу не книги, а очерки для фронтовой газеты.

Голос против моей воли звучит неприязненно. Хочу смягчить интонацию и поясняю как можно приветливее: — Для фронтовой газеты. Поэтому и пришел к вам. Нужно написать несколько очерков о героях прорыва — о воинском героизме.

Зачем я бухнул это сразу?! Слова бы хоть какие-то другие нашел!.. Он посмотрел на меня, высоко вскинув брови, кашлянул и повторил:

— О воинском героизме…

И за этими словами мне послышалось: «Посылают тут всяких штатских! Сидел бы уж в своем кабинете!» Он не сказал этого, но в его глазах я увидел поле и себя самого распластавшегося на земле.

— Ну, что же, добро пожаловать! Знакомьтесь.

Бексултанов указал на двух других офицеров:

— Старший лейтенант Шур.

— Старший лейтенант Максимов.

Кто из них был тогда с ним? Я назвал себя. Пока мы пожимали друг другу руки, Бексултанов отошел к столу и опять наклонился над картой. Когда он поднял голову, глаза у него были отсутствующие.

— К сожалению, вы очень не вовремя к нам попали. Сегодня я не смогу выкроить для вас даже нескольких минут.

— Что делать, такова уж судьба всех военных корреспондентов — всегда приходить не вовремя!

— Да, конечно. Мне, право, жаль, но сейчас я очень занят. Придется вам пройти к нашему политруку — он вам посоветует, с кем поговорить, о ком из солдат написать. Ну, а гром войны вы здесь и сами услышите!

— Фронтовую газету, если вы ее читаете, интересует не гром войны, а события и люди. И, прежде чем писать о них, мне необходимо поговорить с командиром батальона.

— Политрук все вам расскажет. Кроме того жизнь батальона — это, прежде всего, жизнь солдат. Следовательно, и знакомиться вам надо с ними.

Я обозлился.

— Скажите, придя на военный корабль, с кем бы вы сами говорили раньше — с матросами или с капитаном?

— Ну, это зависит от обстоятельств! Я нисколько не собираюсь принижать роль капитанов, но все же старая казахская пословица утверждает, что тяжесть седла чувствует конь, а не всадник.

Он выпрямился, посмотрел на меня внимательно:

— Знаете что!.. Есть тут у нас один снайпер. О нем, пожалуй, стоит написать… Интересный парень и как раз то, что вам нужно — герой прорыва.

…Сказано это было таким категорическим тоном, что спорить не приходилось. И вот я снова шагаю. Хорошо знать, что не один, а с провожатым! Для того чтобы поскорее избавиться от меня, Бексултанов вызвал какого-то солдата и приказал ему отвести меня к Байжандиеву. Звучало это так, как будто Байжандиев находился в соседнем блиндаже. А оказалось…

Шли мы, шли по редкому сосновому бору, и не было этому бору конца! Солдат — впереди, я сзади. Изредка он оглядывался, видел, что я отстаю, останавливался и терпеливо ждал. Потом опять уходил вперед. Наконец это ему, очевидно, надоело, и он решил заговорить:

— Выходит, вы с нашим Байжандиевым родичи?

— Родичи? Мы даже не знаем друг друга.

— Как же так?

Солдат искренне удивлен. Глаза у него голубые-голубые, ясные-ясные, как безоблачное небо. Из-под сдвинутой на затылок пилотки выглядывает белесый чуб:

— Как же это так — незнакомый? Он же — тоже казах!

— Казахстан велик. Знать всех, кто там живет, вообще невозможно.

— Извиняюсь!

Пилотка солдата сдвинута на брови. Несколько минут идем молча. Вижу только стволы деревьев да мелькающую среди них широкую спину, суживающуюся к талии резким треугольником. Хорошо сложен парень! И гимнастерка сидит на нем франтовски: с боков туго обтянута, сборы — сзади. Он опять остановился, подождал меня. Лицо улыбающееся, глаза смотрят с хитринкой:

— Это я, значит, попал! Получился вроде того деда из деревни! Приехал, говорят, в Москву сто лет назад деревенский дед — борода лопатой, на ногах лапти. Вышел на площадь, стоит, оглядывается: