— Удивительное дело, агай, когда-то я не мог зарезать даже курицу, убегал, если в доме резали овцу. А теперь вот сижу в засаде, как охотник, часами подкарауливаю и спокойно стреляю. И зарубки на винтовке делаю по числу убитых.

— Война! Ты не убьешь, тебя убьют! Да и не только тебя!

Он кивнул. Мы помолчали. Интересно, кем был этот парень до войны? Студентом, вероятно. Сегодня я уже не могу определить, сколько ему лет. Вчера он показался мне совсем мальчиком из-за освещения, должно быть.

— Скажи, дорогой, что это у тебя за значки?

Он посмотрел на меня.

— Этот — отличного пулеметчика, этот — отличного минометчика, этот — отличного разведчика, а этот — снайперский. Я их ношу потому, что они показывают, что я могу делать в бою, а это очень важно знать любому командиру. Всякое ведь бывает. Орден можно получить и за один какой-то поступок… Многое тут иногда и от удачи зависит. А это — повседневная работа!

Он прижал руку к своим значкам:

— Я очень дорожу ими! К тому же это мои первые награды.

Может быть, он и прав. Я пожалел, что задал ему этот вопрос. Впрочем, он не обиделся: с высоты моих тридцати восьми лет я кажусь ему стариком. Для него я, прежде всего, старший, чуть не аксакал, да еще приехавший из его родных мест. Глядя на краснеющий уголек папиросы, он говорит задумчиво, снова возвращаясь к той прерванной теме:

— Да; сильно изменила нас война! Знаете, агай, я до сих пор помню, как мой дядя один раз резал курицу и выпустил ее из рук. Курица была белая. Она долго летала по двору, забрызгивая все вокруг кровью, а потом упала. Мне тогда было восемь лет. Я закрыл глаза рукавом и бросился бежать из дома. Дядя нашел меня только ночью, в степи. Долго искал. Я после этого много лет не ел куриного мяса — голодный ходил, а не ел.

— Этот дядя, верно, был суровым человеком?

— Дядя?! Что вы! Совсем нет! Он очень хороший. Я думаю, второго такого доброго человека на свете нет. Потому и не смог зарезать курицу. Он из той породы людей, которые считают: пусть лучше заноза попадет в мой лоб, чем в пятку друга. Он всегда готов был снять с себя последнее и отдать тому, кто больше нуждался. Он и меня взял к себе не потому, что так велит обычай. Просто любил меня и считал, что мне у него будет лучше. Мать была его младшей сестрой… Рано очень овдовела. Ну, вот он и решил взять меня к себе.

Вспоминать дядю Зеину, очевидно, доставляло удовольствие, он оживился, глаза заблестели.

— Понимаете, взял у сестры мальчишку и стал ему настоящим отцом! В дядином доме я никогда не чувствовал себя чужим, а ведь у него был родной сын, и жена была! Вот вам хотя бы такой случай: поссорился я как-то со своим двоюродным братом — дядиным сыном Бекеном, — ну, мальчишки, разве они вырастут, ни разу не подравшись?! Не помню, из-за какой чепухи мы тогда сцепились, но злы были оба очень. Бекен и крикнул мне: «Уходи от нас! Это не твой дом!» Я ушел. Вечером вернулся с работы дядя, узнал, что произошло. Ой, как он рассердился! Знаете, что он сделал?

Зеин посмотрел на меня веселыми, ставшими вдруг совершенно мальчишескими глазами:

— Выгнал Бекена из дома. «Иди, иди! Ты мне не сын! Мой сын не мог такого сказать? Уходи!» Бекен два дня вокруг дома ходил, на третий день стал у двери, просит у дяди прощения. Дядя посмотрел на него и говорит: «Ты опозорил мой дом, обидел всех нас. Но прежде всего ты оскорбил Зеина. Сначала проси прощения у него, а потом уже у нас!» Вот таким был дядя… Ну, тут уже, сами понимаете, мы оба заревели в голос — и я и Бекен. Дядя заставил нас тогда поклясться, что мы никогда больше не будем ссориться. Проучил он нас.

И хорошо сделал! Ведь мы после этого и в самом деле никогда не ссорились — так и росли без драк. Дружно росли. Если одного обидят, другой заступается; если одного чужие мальчишки колотят, другой обязательно на выручку бежит.

Он вспоминал и как будто перенесся в другой мир; и не было в том мире ни винтовки с зарубками, ни гула артиллерийской канонады, ни тяжелого уханья взрывов — ничего из того, что окружало нас и составляло теперь нашу жизнь. Он был у себя дома, в родных местах, с дорогими его сердцу людьми. И у меня не повернулся язык задавать ему нужные мне для очерка вопросы.

— Ох, агай, трудным я был мальчишкой! Нелегко было со мной дяде. Я ведь это только сейчас понимаю. А тогда… Родной отец, наверное, не позволил бы мне бросаться из одной крайности в другую. А дядя меня всегда понимал. Я ведь, прежде чем поступить в институт, несколько специальностей переменил. Кем я только не был — и комбайнером, и электриком. И все меня увлекало. Попробуй — отговори! Все мне вначале казалось интересным — профессией на всю жизнь!

Началось с того, что я четырнадцати лет бросил школу. Не потому ее бросил, что работать нужно было. Дядя в ужас пришел, когда узнал. Не в деньгах тут было дело — просто увлек меня тогда комбайн, а у нас начался набор на курсы комбайнеров. Дядя говорит: «Что ты делаешь? У тебя вся жизнь впереди — куда торопишься? Школу кончай!» И прав был. Но где же мне тогда было понять это? Решил: хватит за партой сидеть! Взрослый уже!» Собрался потихоньку и удрал из дома. Даже не сказал ничего. Вот такой был мальчик!..

Пока на курсах учился, все, конечно, только радовало — свобода, взрослый самостоятельный человек. А потом… Послали меня работать не в наш аул, а в далекий совхоз «Аврора». Это полдня верхом добираться надо. Вот когда я почувствовал, что натворил. Работал-то я с удовольствием, комбайном увлекался по-прежнему, даже больше, а вот семьи мне не хватало. Понял наконец, какого большого друга потерял. За полгода многому научился, каждую ночь плакал, все мне уже не мило стало: место новое, чужое, годы еще не те, чтоб одному жить. За день устану так, что с ног валюсь, засну, а ночью просыпаюсь, лежу с открытыми глазами. Все думаю: «Что наделал!.. Что наделал! Не простит меня дядя! Самого близкого человека лишился. Никому я