целиться, на спусковой крючок еще не нажал… Вдруг сзади меня выстрел! Гитлеровец упал. Что такое? Смотрю — сзади, не так уж далеко от меня, лежит тот самый джигит, которому я саугу обещал. Отчаянный парень — днем под обстрелом приполз, лежит в бурьяне и посмеивается: «Э-эй, снайпер! Мы думали, вы ранены! Проведать вас пришел! Примите от меня подарок». Хихикнул и пополз обратно.

А винтовка у него была самая обыкновенная — простая солдатская винтовка!

Ну, вот вам и вся история. Ни один осколок в меня не попал; просидел я в своем гнезде до темноты, все патроны расстрелял, пустой на свою учебную площадку вернулся. Ту стрелковую роту обходил стороной, как будто там черная оспа!

— А в чем же все-таки дело было?

— Живая цель. Силы ветра не учитывал. Ветер был. Пули в сторону относило. Только знаете что, агай, вы про этот случай в газете не пишите. Я его вам сейчас рассказал, и самому стыдно стало. Зачем в таком дурацком виде себя выставлять? Про такие вещи пусть ребятам инструктор на первом занятии говорит — это его дело, а не мое, такие вещи объяснять!

Высоко в небе зажглась первая звезда. Скоро стемнеет. Сколько километров прошли мы сегодня по лесу? Правду говоря, я устал и не прочь был бы отдохнуть. Не нравится мне и беспрерывное уханье батарей, и то, что все ближе раздаются пулеметные очереди… По-моему, мы идем прямо на них. Но Зеин как будто ничего не слышит — так привык, что воспринимает уже, вероятно, только тишину. Да и эти километры для него небольшая прогулка перед сном. Железный парень.

Зеин искоса взглянул на меня:

— Может, устали? Присядем?

— Если расскажешь что-нибудь такое, что можно записать…

— Я и так уже много рассказал вам, агай! Кажется, никогда в жизни столько не говорил о себе. Возвращаться пора. Выспаться сегодня надо и вам и мне. Мне так вообще на двое суток вперед.

Звезды на небе разгораются все ярче. Скоро совсем темно станет. Давно надо было возвращаться. Из глубины леса доносится раскатистый голос:

— Р-рота-а! Кр-ру-гом!

— Хорош голос? Это наш старшина Орлов. Когда я был новобранцем, мне казалось: вот кому живется — старшине! А спрос с этого старшины!.. Не такое у него простое дело. Самое, по-моему, трудное — новобранцев учить. Не всякий это может. Тут и командиром и педагогом надо быть. Вот столкнулся с этим сам и только теперь понимать начал.

— Ну, такого, как ты, трудно обучать было.

— Думаете? Такой же был, как все. Ничем не лучше. Я на призывной пункт мальчишкой пришел — понятия о военной службе не имел, а о военной дисциплине так и подавно! До войны был студентом консерватории. Первое время всякое случалось.

Он засмеялся:

— Рассказал бы я вам один случай… не для газеты! Да боюсь, вы обо мне плохого мнения станете. Нет, уж лучше помолчу!

— Э-э, дорогой! Так нельзя! Начал — продолжай! Теперь я сяду и с места не сдвинусь, пока не расскажешь!

Я решительно не в состоянии больше идти. Не усаживаюсь, а укладываюсь на траву.

— Агай!.. — Зеин хохочет. — Мне сейчас не так просто рассказывать это. Старше, умнее становишься — другими глазами на многое смотреть начинаешь. Ну, был у нас старшина. Первый мой старшина, к которому я новобранцем попал. Я тогда твердо уверен был, что второго такого гада на свете нет.

— А теперь?

— Теперь думаю, что все это гораздо сложнее. Ему тоже не легко приходилось. Дадут тебе целую роту ребят, которые в военном деле ничего не смыслят… Их бы по-настоящему надо годик в казарме подержать только для того, чтобы они к дисциплине привыкли. А их сразу — на фронт! Вот и мучайся с ними. Военное дело тяжелое — тут и выносливость, и смелость, и сообразительность нужны… всего не перечислишь!

— Какой же у тебя сержант был?

— Старшина. Сейчас смешно вспомнить, а тогда не до смеха нам всем было. Очень уж неподходящий для такого дела человек! И как он в старшины попал?! Ему бы где-нибудь на канцелярской работе сидеть, что ли… Да нет — он себя и там бы показал. Понимаете, очень уж неподходящие данные для того, чтобы на фронте командовать. Может, отсюда все и шло? Мы все ребята здоровые, сильные подобрались, а он среди нас как цыпленок: маленький, щупленький, ручки, ножки тонкие, голосок писклявый, с визгом. А у старшины какой голос должен быть? Как у Орлова! Такой голос, чтоб он мог поднять в атаку целую роту. Не так это просто — выпрыгнуть из траншеи, когда вокруг тебя рвутся снаряды. Да тут ведь еще не только выпрыгнуть — кинуться вперед надо, навстречу смерти, в рукопашный бой! Голос командира должен в такой момент звучать, как полковая труба, должен поднять людей на подвиг. А у этого такой голосок, что его и на учении не слышно.

Конечно, мы тишком над ним посмеивались. Не чувствовать этого он не мог, вот и свирепел, старался заработать авторитет придирками, страху нагнать. А придирки — плохая основа для авторитета: еще хуже получается. Смешной такой маленький человечек, усы себе отрастил для солидности, как у Тараса Бульбы. Все старался выше казаться, если бы можно было высокие каблуки к сапогам приделать, приделал бы! Арыстан. Лев!.. Есть такая порода маленьких петушков — «корольки» называются, видели, может, когда-нибудь? Размером они всего ничего, с цыпленка, а драчливые, задиристые, так и наскакивают на других. Ну, этот в драку с немцами не очень-то лез — нас он только осыпал взысканиями. Не так вздохнешь — взыскание. Не так шагнешь — два взыскания.

Меня этот «королек» что-то особенно невзлюбил, только увидит — к чему-нибудь придерется. Я его, как муху, зашибить могу, покрепче за его цыплячью руку возьму — кость сломаю; а меня заживо съедает. Снизу вверх смотрит, а тихоходом называет. Это я тихоход. Похоже? Слюной от злости брызжет:

— Ты, кроме баранов, ничего в жизни не видел!

Я отвечаю:

— Баранов я не пас. Комбайнером в пятнадцать лет был. Это верно. А баранов видел столько же, сколько вы.

— Молчать! Я вас научу пререкаться!

Бежит к командиру:

— Дисциплине не желает подчиняться…

Откуда командиру знать, кто из нас прав? Опять на меня взыскание.

— А знаешь, Суворов ведь тоже маленького роста был. И петухом кричал. Правда, иногда — для смеха.

— Нет, Суворов великаном был! Если у человека душа великана, никто не заметит, какого он роста. А у этого — душа цыпленка была. Нас он учил