— не первого, а последнего снял. Те, что впереди, сначала не заметили. Потом один оглянулся. Я и его. Остальные как сквозь землю провалились.

Ладно, думаю, шабаш! Троих снял. Солнце уже над головой стоит, значит, половина дня прошла. А сам думаю: «Ударит сейчас по копне миномет — вот и конец…»

Опять время ползет, а фрицы молчат. Что такое? Выходит, не уверены в том, откуда стреляли, боятся ударить не туда и дать мне возможность уйти за дымовой завесой. Так и есть. Верно, выжидают, когда я шевельнусь — выдам себя. Правильно я сделал, что в последнего, а не в первого стрелял! И тут же — другая мысль: «Уходи! До ночи они все равно ждать не будут! Копна эта у них на примете, играют они с тобой, как кошка с мышью. Рискни — бросайся в бурьян!.. До леса далеко — туда не смотри, а до бурьяна — рукой подать. Скользни в него.

Я оттолкнулся и стрелой — в бурьян. Спасло меня то, что я там сразу в канаву попал. Она так заросла, что я ее раньше не заметил. Вот по ней я и ушел. Вовремя ушел — не успел и двадцати метров отползти, как по копне ударил миномет. Остался бы — все! Ну вот, ползу и поверить не могу, что ушел. Сзади — дымовой заслон. Немцы наугад уже бьют. Канава хоть и узкая, а как раз по мне. Быстро пробираюсь. Так и дополз до того места, где солдат убитый лежал.

Лежал он поперек — дальше нет дороги. Тут, думаю, и буду ждать ночи! Задание выполнил, теперь буду лежать не шевелясь, а ночью, может быть, и уйду. На мертвого стараюсь не смотреть, глаза отвожу… Передо мной только его почерневшая от крови гимнастерка и восковая рука. Боюсь чего-то, а как будто меня толкает — «Посмотри!» Я и посмотрел. Приподнял голову, взглянул в лицо… и качнулось передо мной небо, перевернулась земля. Это был Володя.

Как я вам о нем расскажу? Душа у него настоящая была. Человек настоящий. И джигит настоящий. Есть такие люди, с которыми всем легко. Володя был таким. Скажет что-нибудь — всех насмешит! Много он интересного знал, и, как начнет говорить, — заслушаешься. С ним и сам умнее становишься, больше понимать начинаешь… А пел как! С таким бы голосом ему в Москве в Большом театре выступать. Знаменитым певцом мог сделаться. А стал он ротным запевалой. Там мы с ним вдвоем и шагали впереди роты. Артисты к нам два раза приезжали с концертами, так все бойцы говорили, что им далеко до нашего Лебедева.

И вот увидел я его мертвого. Пуля пробила ему шею возле самой ключицы. Как степного коня свалили! Лежит навзничь, голова закинута, на губах кровь. Волосы от крови почернели. Одна только светлая прядь осталась, надо лбом… А глаза широко открыты — светлые-светлые… прозрачные, как стекло, и смотрят прямо на солнце.

Не мог я себе простить, что боялся в его сторону смотреть, что рядом с ним лежал и глаза отводил. Забыл и про смерть, которая весь день меня караулила…

Заметили меня гитлеровцы или просто решили все поле обстрелом прочесать — не знаю. Но когда ударили их минометы, я не сразу понял, что это обстрел. Только тогда и очнулся, когда мина недалеко от нас разорвалась. «Ну, думаю, или мы с тобой, друг, здесь навсегда вместе останемся, или я отплачу за тебя с лихвой! Долго будут гитлеровцы тебя помнить!»

Во время минометного обстрела в воздухе всегда такая стена дыма и пыли поднимается, что кругом темно. Увидел я, когда встал, только воронку от снаряда. Поднял Володю… Окаменел он, тело не гнется. И пошел с ним к воронке. Сначала его туда спустил, потом — сам спрыгнул. Жду, когда дым осядет, чтоб огонь по гитлеровцам открыть. Володя рядом лежит… Когда дым рассеялся, взял я винтовку. А фрицы, верно, решили, что от меня давно одна зола осталась — смело выползли. Впятером, чтоб скучно не было. Я их, одного за другим, всех пятерых и перестрелял для начала. Теперь без промаха бил, как на учебной площадке по мишеням.

Снова миной они меня достать хотели. Только в одно и то же место снаряд редко попадает. Так я живой и остался. Ночью поднял Володю и понес его к нашим траншеям.

Вот какой у меня был второй снайперский выход, агай!

Птицы уже начали устраиваться на ночлег. Они не то ссорились, не то сообщали друг другу перед сном что-то очень важное — у всех свои дела, свои заботы…

Зеин сидел ссутулившийся, погасший, задумчиво вертел давно рассыпавшуюся в его руках самокрутку. Потом начал подбирать крошки махорки с шелковистой белой бересты дерева, на котором мы сидели. Дерево лежало всем стволом на земле, широко раскинув зеленую, еще не успевшую засохнуть крону. Листья были покрыты мелкими бисеринками росы.

— Какая выпала!

Он разогнулся, провел ладонью по стволу, мокрому как от дождя.

— Ну, что вам рассказать еще? Говорил, говорил, а все не то, что нужно. Вот разве…

Он сорвал тоненький стебелек с пушистой серебряной от росы метелочкой на верхушке:

— Приходилось вам когда-нибудь стрелять при такой росе?

— Я не охотник. С ружьем по лесу не ходил.

— Охотиться еще можно. А вот из засады в человека при такой росе лучше не стрелять. Фазан пара от раскаленной винтовки не заметит, а человек заметит. Выдать себя можно. Вот для вашей статьи это, пожалуй, пригодится.

Был у меня такой случай. За мной тогда нарочного, как за Карибаем-ага, прислали. Не нарочного, конечно, просто пришел из другого подразделения старший лейтенант к нашему капитану помощи просить. Фашистский снайпер к ним повадился — снимал у них людей, как волк овец.

Зеин криво усмехнулся:

— Может, ему тоже было за кого мстить… Э-э! Да не в мести у них тут дело! За кого они с самого начала мстили, когда на нас напали? Просто мир завоевать захотели — «высшая раса!», чтоб они прокляты были!.. А снайпер этот хорошо свое дело знал — каждый вечер с добычей уходил. Замаскируется, а к вечеру в свою берлогу уползает. Ас! Так в подразделении и решили против него своего снайпера выставить — кто кого?!

Было это вскоре после того, как мы Володю похоронили. Месяца еще не прошло. Когда капитан вызвал меня и предложил это дело, я обрадовался — у самого глаза, как у волка, загорелись. Может, думаю, этот гад и