умолкает, ожесточенно огрызаются пулеметы, ухают тяжелые артиллерийские орудия.

У противоположной стены, вытянувшись во весь рост, безмятежно спит Зеин. Что это — привычка, молодость, нервы такие железные? На всякий случай, нащупываю кобуру. Осторожно, стараясь не шуршать, вытягиваю из нее наган — пусть уж лучше будет под рукой.

— Не спите, агай? — тихонько окликает меня Зеин.

Вздрагиваю от неожиданности и поспешно, как пойманный, заталкиваю кобуру под изголовье:

— Нет… Так, разное лезет в голову. Погода мерзкая! Как бы не размыло наш блиндаж ко всем чертям!

— Не размоет. А вообще, и правда не спится. Старался, старался — ничего не выходит. Лежу и думаю.

— О чем ты думаешь?

— Да… о многом. Был бы я писателем, целый роман мог бы написать, столько всякого пришлось перевидать за эти годы.

— А ты попробуй. Рассказываешь ты хорошо.

— Рассказывать — не писать. В голове-то я пишу, а на бумаге не получается.

— В голове все-таки пишешь?

— Когда не спится.

— Много уже написал?

— За три года войны у каждого солдата вот на такую книгу набраться может.

— А ты попробуй. Может, и из тебя писатель получится.

— Смеетесь надо мной?

— Нет. Не смеюсь. Расскажи, что написал. Все равно не спим — быстрее ночь пройдет.

— Лежал сейчас и думал, какой бы я сделал первую главу.

— Ну уж, если до главы дело дошло, читай вслух! — Читай?

Он засмеялся. Полежал немного молча, закинув руки за голову. А потом начал говорить. Говорил он, глядя на темный бревенчатый накат потолка, как будто и в самом деле читал там что-то…

— Первый месяц войны. 19-ое июля. Воинский эшелон, в котором нас везут от самого Павлодара, остановился возле какой-то маленькой станции под Ленинградом. Досчатый перрон, за ним — сосны и песок. Почему столько времени стоим — не знаем. То ехали почти без остановок, а тут держат на полустанке. Город, что ли, не принимает, пли приехали — здесь разгружаться будем?

Из вагонов выходить запрещено. Смотрим в окна на пустой перрон, на сосны. Вдруг вдоль всего состава пробежал, стуча сапогами, сержант:

— Выходи-и-и!

Воздушная тревога. Торопливо выскакиваем из вагонов. Воздушной тревоги — настоящей, а не учебной — не было еще ни разу. Прыгаем с перрона в сосняк.

— Ложи-и-и-ись!

Прямо над нами, чуть не задевая редкие шапки высоченных сосен, пронеслось несколько самолетов: сначала — две тройки, за ними — еще две… еще три… Чьи самолеты — наши или немецкие? Летят, держа линию, как на параде. Сделали круг, развернулись, первые две тройки зашли со стороны станции, пронеслись на бреющем полете и взмыли вверх. Мне показалось, что они сбросили листовки. Но через несколько минут на крышах вагонов вспыхнули языки пламени. Пламя было какое-то ненастоящее — белое, оно крутилось, шипело, брызгало во все стороны. Красиво и не страшно. Пока мы смотрели, ничего не соображая, вспыхнули вагоны. Они вспыхивали один за другим, как спичечные коробки. Огонь перебрасывался, бежал все дальше по составу, как по шнуру… Я лежал на покрытой теплой хвоей земле и ничего не понимал — очень уж быстро все это произошло. Никто из нас тогда ничего не понимал. А огонь перекидывался все дальше, с закрытых вагонов на платформы, с платформ — на теплушки с лошадьми. Он выбивался снизу, из-под платформ… Запертые лошади заметались; они били копытами о раскаленный настил. В воздухе стояло такое отчаянное ржание, что я не выдержал. Я сын народа, любовно выращивающего животных, — смотреть, как они горят, я не мог. Забыл о дисциплине, вскочил, перемахнул через барьер перрона, бросился отодвигать засовы теплушек; а это было не просто — их надо было сбивать. Но лошади уже сами разрушали горящие доски, срывались, неслись в разные стороны. Земля гудела под их копытами; они мчались мимо меня от станции, и за ними, развеваясь, неслись их горящие гривы. Пламя подбиралось к шерсти, кони взвивались на дыбы, падали на всем скаку, катались по земле. Они проносились мимо меня горящими вихрями, а я не мог им помочь! Я мог только метаться, грозить кулаками тем воздушным бандитам и выкрикивать в небо все ругательства, какие знал.

Гитлеровцы спокойно развернулись, полюбовались своей работой, спикировали еще раз и застрочили из пулеметов… Они летели так низко, что мне казалось, я вижу их нечеловеческие лица, наполовину закрытые черными шлемами.

Перрон загорелся. Он горел, как костер. Я спрыгнул, отбежал в сосняк, прижался к толстому стволу. Самолеты пронеслись над лесом, над самой моей головой. После того как по земле проплыла последняя расплющенная тень, раздался взрыв. Когда я поднял голову, здания станции уже не было. На его месте торчала только половина осыпающейся стены.

Они добивали нас спокойно, тщательно, не спеша. Сначала они сровняли с землей то, что осталось от станции, потом принялись прочесывать пулеметными обстрелами лес. Зажигалок они больше не бросали. Может быть, у них было мало зажигалок, а может быть, — боялись лесного пожара, или просто считали, что мы сгорели в вагонах. Им, видно, и в головы не приходило, что мы можем открыть стрельбу. А мы начали стрелять. Как только пришли в себя, схватились за винтовки. Только тут нужны были не винтовки, а бронебойки.

Бронебойка была у нас одна. Ее выдали моему соседу по вагону, бывшему учителю Жакипу. До войны он был мастером спорта, брал какие-то места на соревнованиях по стрельбе. Жакип лежал на земле и смотрел на сосны такими глазами, как будто там, за стволами, стояла его смерть. Она и правда стояла там и ждала его. Только ей пришлось немного подождать: сначала он сшиб из этой бронебойки самолет — перестал смотреть на сосны и выстрелил. Пуля продырявила железное брюхо самолета. Из фюзеляжа вылетело пламя, и этот железный гад начал крениться, падать, волоча за собой хвост дыма.

— Так тебя! Так тебя! Гори и ты!..

Я прыгал и хохотал. А пока я радовался, они все-таки сбросили несколько зажигалок. Загорелись шапки сосен. Одна сосна свалилась рядом с Жакипом. Он закричал и начал кататься по земле. На нем горело все: гимнастерка, сапоги, волосы. Мы забрасывали его песком, но огня было так много… Мы его потушили, когда Жакип уже не кричал.

Немцы отбомбились и улетели. Они разрушили то, что можно было разрушить, и улетели, потеряв всего один самолет, сбитый Жакипом. У них было все: фугасные бомбы, зажигалки, пулеметы… А у нас — простые солдатские винтовки и одна бронебойка.

…В августе я стал разведчиком. Ходили мы в разведку втроем — Андрей Богатырев, Володя и я. Старшим над