нами поставили Андрея — самого опытного, потому что еще в 1939 году он служил в пограничных войсках.

Леса под Ленинградом густые. Сосняк-то сухой, а тут попали мы в лиственный лес. Вот где хлебнули. Кругом болота. Сверху дождик сеет, внизу хлюпает. Идешь — смотри под ноги, как бы не провалиться. И откуда столько воды берется? Небо всегда серое, туманы; по утрам все, как сквозь белесую мглу, видишь. Круглые сутки — дождь. Хоть бы половину этой воды перенесли на наши сарыаркинскне просторы, чтобы поровну было! А то — идешь, гимнастерка на тебе не просыхает, сапоги от сырости пудовыми сделались, под ногами — хлюп-хлюп… хлюп-хлюп…

Только два месяца прошло после начала войны, а мне кажется, что прошла уже половина жизни. Все было за эти два месяца — и наступление, и отступление, и били мы гитлеровцев, и сами в окружение попали. Сначала наш полк отрезал их от железнодорожной магистрали Ленинград-Мурманск. Пять дней мы здорово гнали их. А на шестой — боеприпасы у нас к концу подходить начали. Два дня еще продержались кое-как. Все подкрепления ждали. Так уверены были, что подкрепление подойдет! А на восьмой день видим: придется отходить.

Вошли в лес. А оттуда? Сначала в разведку ходили… В разные стороны. Куда ни выйдем — всюду гитлеровцы! В кольцо они нас взяли. Обложили лес со всех сторон так, что ни одной щели не найдешь, и тянут с краев к центру — окружение вроде волчьей ямы делают.

Мы — в разведку, и они своих разведчиков засылают. Так лес с двух сторон и прочесывали. Не наугад они шли — по плану. Два раза мы их радистов накрывали. Один раз я поймал. Интересно так получилось. Вышли мы тогда в разведку. Андрей и говорит:

— Разбиваемся по одному. Байжандиев, ты пойдешь на левый фланг. Лебедев — тебе первый фланг. Я держу центр. Сбор в двенадцать ноль-ноль на этом месте. Задача ясна? Сигнал — голос кукушки на «опасность», соловья — на «спокойно».

Ну, разошлись. Потопали каждый в свою сторону. Идем, высматриваем, где нет немцев, по какой дороге полк пройти сможет. А такой лес не очень-то просмотришь, это тебе не сосняк — чаща! Кругом от деревьев темно; только и жди, что тебя по затылку сзади стукнут. Иду, верчу головой в разные стороны, носом, как собака, запахи тяну. В лесу, в разведке, запах — первое дело: дымком потянуло, значит, люди близко. Все свой запах имеет — и амуниция, и курево, и жилье… В лесу воздух чистый, а запахи долго задерживаются.

Иду, сапогами хлюпаю… Вдруг на меня таким запахом варева потянуло, что даже под ложечкой с голодухи защемило. То шел, со страху про голод забыв, а тут сразу вспомнил, что со вчерашнего дня не ел. Иду на запах, как будто меня туда арканом тащат. Раздвинул осторожно кусты, смотрю — в самой чащобе площадочка, а на ней шалашик небольшой. Значит, отсюда запах. А что там за люди? Свои или немцы? Прислушался. Голоса! Только очень тихо говорят, по-русски или по-немецки — не поймешь; но голоса два, оба мужские… Давай, думаю, поближе подберусь! Я напролом и пошел. Взял автомат наперевес и рывком к выходу. Смотрю — у костра двое; по виду русские крестьяне. Бороды длинные, как грива у игреневой кобылы нашего Кареке. Здоровые мужики. У обоих за поясом топоры. Сидят рядышком возле костра, костер маленький, аккуратный, прогорел уже весь, одни угли остались. Над углями — таганок привешен, и из него — пар такой, что я про всякую осторожность забыл…

Они увидели мой автомат и как отпрянут!

— Здорово! — говорю.

Тот, что постарше и пошире в плечах, смотрит на меня во все глаза, поднял руку, пальцы щепоткой сложил, с размаху ими от лба к одному плечу, к другому:

— Свят, свят! С нами крестная сила! Перепугал-то как! Я думал, уже не немцы ли?! Заходи, добрый человек! Коли не брезгуешь, садись с нами.

Ну, мне только того и надо — обрадовался. Нагнулся, вошел — автомат под мышкой придерживаю. Совсем было уже сесть собрался, да возьми и подвернись мне под ногу обрывок бумажки. Я его носком сапога задел и прошел бы по нему — лежит возле костра такой крошечный, разве что на раскурку, с одной стороны обгорел. И что меня потянуло на него посмотреть?! Взглянул одним глазом — вижу буквы. Всего три — эс, цэ, аш… Не русские, словом! Я и про голод забыл. Глаза мигом отвел. Но бородач, который постарше, заметил, куда я смотрел, — небрежно так прутиком замел бумажку в костер и говорит:

— Вот шли, притомились. Шалашик увидали, ктой-то оставил, спасибо ему! Сырость-то какая, не приведи бог! А может, до нас тут и немцы побывали. Сору много было.

Меня вдруг и дернуло за язык:

— Сохранить бы надо сор! Может, и правда немцы близко. Буквы-то на бумажке не русские.

— А нам что? Мы люди неграмотные.

Говорит просто, а глаза не простые. Ну, думаю, язык бы тебе, дурак, оторвать, чтоб не болтал лишнего. А зашел сюда зачем? В шалаше не повернуться, а их двое!..

Бородач подвинулся — мне место освобождает:

— Садись, добрый человек, грейся!

И к напарнику:

— Ты бы, Иван, сходил за шалаш, что ли. Я там, под сеном, мешок свой оставил. Водки принесли. Не хотел начинать, берег; да вот видишь, какая оказия, — продрог парень! Принеси, выпьем!

Только тот поднялся, я — к выходу. Автомат на них навел:

— Стой!

Старший улыбается, а сам к выходу бочком, бочком.

— Шутник!..

— Стой! — кричу. — Руки вверх! Стрелять буду!

— Милый!.. Да ты перекрестись! За кого ты нас принимаешь?

— За кого принимаю — мне знать!

Руки подняли, а улыбаются.

— Выходи по одному!

— Да ты что, парень, сдурел?!

— Выходи, говорю!

— Шутки шутить?

Старший руки опустил, будто бы для того, чтоб встать.

— Не опускать рук!

Он смешком, а глаза, как у кошки, когда она на птичку смотрит. Второй говорит:

— Ты что же про нас думаешь — вставай, да за землю не держись? Это, может, вы, военные, умеете; а нам не сподручно.

— Давай, поднимайся! — говорю. — Без разговоров! А то застрелю!

Сказал, а сам понимаю, что без привычки и правда с земли сразу на ноги не вскочишь. Смотрю — встали! Да так легко встали! Отступаю к выходу спиной и глаз с них не свожу — как бы они тут не рванули на меня у самого входа. Выбрался задом — они за мной. Руки