— Вперед давай! — говорю.

— Да куда ты нас тащить собрался?

— Куда надо, туда и сведу!

— Куда ж тебе надо?

— К командиру поведу.

— К командиру?! А что ты ему скажешь? Что сам вовсе глуп? Что мы тебя обогреть, накормить хотели, а ты вот что делаешь?

Голос добродушный, и глаза на свету простые сделались. Что, думаю, если мне и правда в темноте, со страху, померещилось?

— Скажу, что людей чужих в лесу увидел, — пусть документы покажут! По этому лесу невоенным ходить нельзя! Это ты знаешь?

— Э-эва! Чего нам знать? Мы люди простые. Не видишь — лесорубы мы? На лесозаготовку посланы! И документ есть! Крестьяне мы! Топоры видишь?

— Топоры-то я вижу. Потому вперед и идите! Командир разберется. Мое дело — отвести!

Говорю, а уверенности в голосе нет. И правда, может, я невинных людей схватил, они меня накормить хотели, а я вот как их отблагодарил. Приду к Андрею дурак дураком — и перед этими, и перед ребятами стыдно будет. А отступать уже нельзя — все равно надо вести.

Чем дальше идем, тем старший спокойнее делается. А второй — нервничает. После «кукушки» совсем сдал:

— Слушай, отпусти ты нас, христа ради! Что ты и нас и себя мытаришь? Вернемся и выпьем! У нас дело стоит, и тебе делом заниматься надо!

Я молчу. Стыдно мне. Сомнение разбирает. А старший посмеивается:

— Брось, — говорит, — Иван! Брось! Не видишь разве — молод еще парень, глуп! Пускай потешится! Дали ему винтовку, он себя начальником и почувствовал. Настоящий-то начальник нас сразу отпустит.

Я уже и про голод, и про холод забыл — иду, жарко мне. Не рад, что связался. Наконец увидел Богатырева и Володю — оба за деревом стоят. Я опустил автомат к ноге — докладываю Андрею, будто полковнику: так, мол, и так — задержал двух подозрительных.

Старший лезет за пазуху, достает документы:

— Что же это? А? Военные люди — наша защита. А тут измываться! Мы члены артели имени Кирова. Приехали издалека на заготовку дров.

— Мобилизованы на заготовку? С кем приехали? Где подводы? Когда приехали?

— От артели мы! Сказано — от артели! Дрова на зиму для обчества нужны. Одни приехали. Мужиков в деревне раз-два осталось. Нас вдвоем и послали. Замучил нас твой парень! Милай, ты ему внуши! Разве ж это можно — так каждого хватать?! Ты русский человек — ты понимаешь!

Андрей молчит. Да так молчит, что меня в пот бросает. Начинаю объяснять, а у самого голос дрожит. И чего только я с ними связался? Сидел бы теперь над котелком, ел. Так нет — дернуло меня.

Андрей говорит:

— Вы уж извините его, пожалуйста! Может, он и ошибся. Время сейчас, сами знаете, какое — всякое случается!..

Те сразу успокоились. Старший молчит, а младший посыпал, как из мешка:

— Ну, вот то-то и оно! Сразу видно, что ты свой, русский человек. А то — татарва! Что с ними сделаешь? Ты русский человек, я русский человек!.. Свой своего всегда отличит.

Старший поморщился:

— Э-э, нехорошо, Иван, заладил! Может, он и умный парень. Со всяким случается. Война, конечно… Мы понимаем. Ладно… А теперь, давай на работу! Лошади нас заждались.

— Где же у вас лошади?

— А… тут близко…

И не в ту сторону показывает, где шалаш. Я говорю:

— Кони — там, а сидели — здесь? Кто же у вас с лошадьми остался?

— Да мальчонка один…

Андрей говорит:

— Что ж так далеко отдыхать зашли? Мальчонку бы уж заодно покормили. Давайте-ка, не попомнив зла, хоть нас к котелку сведите, что ли! Да и порядок соблюдать надо — заругает нас высокое начальство, если вещи не посмотрим. А топоры пока сюда дайте!

— О господи! Снова-здорово!..

— Пошли!

У Андрея и голос другой сделался. Двинулись мы обратно. Я впереди дорогу показываю. Богатырев с Володей сзади, с двух сторон, мужиков охраняют. А те не посмеиваются — не до того. Не прошли мы и ста шагов, как они от нас — в разные стороны. Вот вам и мужички! Недалеко им, правда, уйти удалось. Раньше бежать нужно было — когда я один их вел. Перемудрили. Не то на себя больно понадеялись, не то — опыта не хватало. Что уж они там думали — не знаю, только в мешках у них рации оказались. Вот вам и портянки! Немецкие разведчики!

— Когда ты их подозревать начал? — спрашиваю у Андрея. — Такую комедию ломал.

— Да черт их знает! Есть, понимаешь, такое в руках… А вообще неплохо играли. Русские-то они, русские. Только не из той деревни. Много мы их на границе таких переловили. Такому городского легче играть. Самое, брат, трудное дело — под деревню подделаться: деталей больно много знать надо. А главное, какая это такая артель теперь двух здоровых мужиков самосильно на заготовку дров пошлет сюда? По соседству бы еще… А тут — издалека, да на линию фронта, да всего двое. За дураков это они нас посчитали. Просчитались малость!

Доставили мы рации на КП. А через два дня еще одну обнаружили, уже в эфире.

Скоро ясно стало, что на подкрепление нам рассчитывать нельзя. Потом приказ пришел — самостоятельно пробиваться из окружения. План был такой: пока аркан вокруг шеи туже не затянулся, на прорыв идти.

Нашу роту оставили прикрывать полк с тыла. Кто в живых останется, тому выходить из леса по-партизански — мелкими группами. Боеприпасов — всего ничего. Половина полка пробьется, и то хорошо, а так все равно всем конец.

— Сколько же вас вышло?

— Не много, агай!

Он замолчал.

— Смелый ты парень, Зеин! И вот так — с первых дней войны?

— Техники у нас тогда мало было. Если бы у нас столько техники было, сколько теперь, мы бы гитлеровцев не то что до Волги — до Украины не пустили. От самой границы погнали бы. Они какую технику двинули! А у нас?!

— Страшно тебе никогда не было?

— Было.

— Когда в разведку ходил?

— Нет. В первом бою, когда надо было в первый раз против танков с бутылкой выходить. Прет на тебя такая чугунная громада, вот-вот раздавит, приутюжит к земле гусеницами и дальше попрет. А у тебя против нее все оружие — бутылка керосина! Никто из ребят в эти бутылки тогда не верил. Я и струсил. Хороший человек из-за меня погиб…

— Из-за тебя?

— Был у нас политрук Иосиф Исакович Кац. Очень он нам по душе пришелся. Смелый. И умный. Простой тоже,