страха, потому что рядом со мной был Бексултанов, который казался мне уже убеленным сединами опытным командиром, напоминавшим чем-то несокрушимую скалу.

Помню, как поразили меня его отношения с бойцами. Люди не были для него безликой массой, «винтиками», даже просто безымянными героями. Он знал не анкету, а душу каждого бойца, Даже о новичке Жапарове ему было известно, пожалуй, не меньше, чем пригревшему этого мальчика Коваленко. А сам Коваленко! Запомнился он мне. Бывалый солдат — участник трех войн — в сорок первом году он пришел на призывной пункт вместе с сыновьями: «Не стар ще батько! Нэ дило цэ — сыновей воевать отправлять, а самому в тылу оставаться, возле бабы спину греть!» И пошел воевать вместе с сыновьями. Но скоро его родное село на киевщине тоже сделалось фронтом. Коваленко начала буквально съедать тревога за жену и малых детей. Особенно помрачнел он после того, как увидел, что в освобожденных селах творили гитлеровцы. Раньше немецкий солдат был для него солдат — и только; а теперь, глядя на пепелища разоренных сел, на опустевшие хаты, на сожженные сады, он с потемневшим лицом глухо твердил: «Гады! От гады! Давить их трэба, як вошей!» И давил. В атаку поднимался всегда первым, в рукопашном бою был страшен.

От своих двоих сыновей он не получал известий уже давно; только от самого старшего изредка приходили коротенькие сложенные треугольником письма с номером полевой почты. Коваленко грызла тоска. И, видно, этот мальчик, Жапаров, нужен был ему не меньше, чем сам он был необходим Жапарову.

Мы вошли в блиндаж. Райбек коротко сказал «Отдыхайте!» и занялся картой. Я лёг на стоящие у стены ящики, подложил под голову плащ-накидку. О сне я и не помышлял. Уснешь разве в такую ночь?!

Атака, штыковой бой… Для меня это было еще только словами. Я знал, что немцы боятся наших штыков больше, чем военной техники; но на этом мои познания кончались. В голове мелькали какие-то обрывки мыслей. Я старался сосредоточиться, додумать что-то до конца, но ничего не получалось, глаза перебегали с темных бревен наката на светлый круг от свечи. Свеча, воткнутая в гильзу, как в подсвечник, спина Райбека, нагнувшегося над картой, блики на его черных блестящих волосах, карта, земляной пол, вход в блиндаж, завешенный брезентом, телефонный аппарат на ящике у входа… И тут я увидел спящего человека. Связист Дощанов мирно дремал, сидя рядом с телефоном. Голова его склонялась все ниже, ниже. Он чуть не свалился, вздрогнул, подхватил стукнувший автомат. Низкорослый, крепко сбитый парень с загоревшим до черноты широким лицом. Бексултанов обернулся, внимательно посмотрел:

— Это ты, Дощанов? Что — сморило? Давай ложись! Разбужу.

Дощанов пошатываясь встал, лёг тут же на землю рядом с ящиком и мгновенно выключился, провалился в сон. Война — это тяжелая работа… Чьи это слова? Не помню. Люди привыкают ко всему, сваливаются от усталости и спят. Могут спать сидя, привалившись к стене, к автомату. Усталость берет свое.

— А вы что же, не спите?

— Нет.

— Ничего — привыкнете! Дощанов золотой парень. Завтра он будет тянуть линии связи в самых гиблых местах. Надежный человек. В случае чего — зубами провода соединит, а без связи не оставит.

…Около четырех часов утра. Рассвет. Но кажется, что это вечерние сумерки. Небо еще серое. Мы на командном пункте. Впереди чуть темнеют очертания холма. Странно, что бой будет вестись за этот холм. Хоть бы это была гора! А то просто небольшое возвышение, которого не найдешь ни на одной географической карте! Высота номер 617/82.

Бексултанов смотрит на светящийся циферблат ручных часов. Ровно четыре, четыре ноль-ноль. В небо взвились две ракеты — красная и синяя. И сразу, не дав им даже погаснуть, раздался оглушительный взрыв.

…Земля вздыбилась и рванулась вверх. Небо разверзлось и рухнуло на землю. Вокруг меня бушевал тайфун огня и дыма. Там, где минуту назад было небо, открылось огненное озеро; пламя понеслось к нему с земли и с огромной высоты обрушивалось обратно на землю, окутывая ее черным клубящимся дымом.

Бексултанов прокричал мне в самое ухо:

— Артподготовка! Катюши!

Катюши? Так вот они какие… Это было похоже на конец света. Казалось, что из разинутых пастей бесчисленного множества орудий несется раскаленная лава. Земля тяжело стонала, сотрясаясь от этого неистовства техники, созданной руками человека. Молнии рвались с растерзанной земли к небу и возвращались на землю с громовыми раскатами. И было невероятно, что в этом первозданном хаосе еще существую я, что я не оглох, не ослеп.

Потом я увидел крошечный островок уцелевшей земли и надсадно кричащего в телефонную трубку До-щанова. Дощанов преспокойно сидел возле телефона…

— «Глаз»! «Глаз»! Вызывает «Волга»!..

Я не разбираю, кто кричит — Дощанов или Бексултанов. Бексултанов прижимает трубку к уху, и лицо у него такое спокойное, как будто он сидит у себя в блиндаже, а кричит только для того, чтобы его услыхали на другом конце провода. Неужели существует еще этот «другой конец»?.. Телефон стоит на перевернутом вверх дном ящике, на ящике какая-то надпись, буквы выведены расплывшейся черной краской.

— «Замок»! «Замок»! Перехожу на прием!..

— «Замок»! «Замок»! «Волга»! Левый фланг! Левый фланг! Добавь огня на левый фланг!

Добавить?! Разве он не видит, что земля и так уже раскалывается?! Все слилось в один нестерпимый всепоглощающий грохот. Должно быть, у меня лопнули барабанные перепонки. Я вижу Бексултанова, вижу его согнутую в локте руку, но не слышу ничего. Только губы шевелятся. Опять он смотрит на часы.

— Товарищ Шур! Готовь сигналы! Связывайся с ротами!

— Автоматчики Атаниязова зашли в тыл врага!.. Через десять минут начинаем!

Пять ноль-ноль. Одна за другой вспыхнули на багровом небе три зеленые ракеты. И вдруг — тишина. Такая тишина, что действительно можно оглохнуть.

Потом явственно проступил какой-то гул. Он все нарастал и постепенно превратился в рев мощных моторов. Грохоча тяжелыми гусеницами, на поле выходили наши танки.

Дым оседает, и снова видны очертания холма. Он на прежнем месте — не рухнул, не сдвинулся, не сровнялся с землей. В стереотрубу видна вся линия гитлеровских укреплений. Вот где зияющие разрушения! Местами остались только рвань колючей проволоки да валяются вырванные из земли столбы. Поле как после землетрясения: овраги, трещины, развороченные ямы. Наш правый фланг тоже истерзан в клочья. Значит, била и немецкая артиллерия… Траншеи местами засыпаны землей. Между нами и гитлеровцами — только открытая полоса черного взрытого поля. Она видна сквозь оседающий дым, как сквозь закопченное стекло. И все это освещено косыми лучами поднимающегося из-за горизонта