долго не решались написать, что он погиб. Писали, что руку себе повредил, потом — что ранен. Так заврались, что под конец запутались. Сама узнала. Через военкомат.

Он помолчал, потом тихо добавил:

— Привык я очень ей за сына писать. Кажется, будто и правда своей матери пишу.

— Ты бы съездил к ней.

— Кончится война — обязательно поеду. В госпиталь она мне написала. Такое хорошее письмо!

Он закурил, глубоко затянулся.

— По-прежнему слишком много куришь? И в госпитале не отвык.

— Больше еще курить стал.

И, не договорив, перевел разговор на другое:

— Знаете, агай, откуда у нас это богатство? Его какой-то гитлеровский офицер оставил. Так бедный спешил, так спешил, что коврик захватить не успел! Неплохо он тут устроился? А? Вещей сколько было! Я и не знал, понимаете, что немцы так русские самовары любят, а у них это, оказывается, любимый подарок «нах Дейчланд»! Русский самовар, вышитые украинские полотенца, юбки-плахты! Такие любители чужих сундуков — прямо пройти мимо хаты не могут, чтобы ее не обобрать. Хорошо, что они нашей казахской одежды еще не видели, а то бы совсем с ума сошли! У нас ведь меха, бархат, атлас, позументы! Кошмы одни чего стоят! Посылкой их не пошлешь, с собой не потащишь — тяжесть. Как быть? Что делать? Караван верблюдов впереди себя гнать?!

Зеин невесело засмеялся:

— Высшая раса!.. Обыкновенные бандиты. Вломились в страну, как в чужой дом, чтобы ограбить! Мы тут на одной станции застрявший товарный состав обнаружили — посылки «нах Дейчланд», Чего только в этих посылках не было! Посылает фриц домой муку, сахар… Хозяев убили, а сундуки их вывернули — вот вам, дорогие родители, посылочка от сына! Высшая раса! Тьфу!

Он ожесточенно сплюнул.

— Теперь мы чай из ворованного самовара пьем. Кому возвращать — не знаем. Офицер высокой расы не сообщил, где украл. Сам, верно, забыл, где что таскал, какую женщину за рядно, а какую за самовар убил. Теперь сам без штанов удирает. У нас Кундузбай большой любитель чай из самовара пить…

— А? Что?

Смуглый до черноты джигит, вскочил с нар и схватился за сапоги. Глаза еще закрыты, сам спит, а в сапоги попал сразу, винтовка в руках, бежит к двери.

— Кундузбай, стой! Иди досыпай! Отбой!

На «отбой» глаза Кундузбая сделались почти сознательными.

— Зе-еке!..

— Какой я тебе Зеке? Смотрите, что с человеком сон делает! Перед ним младший лейтенант стоит, звездочки на погонах блестят, а он — «Зеке»!

Кундузбай окончательно проснулся и буквально засиял черными, как антрацит, раскосыми глазами.

— Зеке!

Прыгнув к Зеину, он легко приподнял его и завертел по блиндажу:

— Дорогой! Расти до генерала! Будешь генералом! Это я тебе говорю! Маршалом будешь! Ребята, подъем! Ур-ра! Ур-ра!

От этого громового «ур-ра!» проснулись и повскакивали на ноги все обитатели блиндажа. Первым сообразил в чем дело черный до синевы высокий узбек Кудайбергенов:

— Па-па-па!.. Смотри, смотри! Что делается!

Спустив с нар длинные ноги, он начал торопливо натягивать сапоги:

— Какая красота! Блестит, как луна на небе!

— Э-э, Кундузбай! Потише начальника верти — спину переломишь!

Да здесь и мой старый знакомый, Гриценко! Живой, невредимый! Но я его сейчас не очень интересую, наскоро поздоровавшись со мной, он ходит вокруг Зеина, как вокруг разукрашенной елки:

— Бачь, яка красота! Это що ж теперь здесь з дивчатами зробытся? За що ж на них, бидных, така напасть? Та воны ж уси теперь медсанбат побросают, тай у снайперы побегуть записываться!

Кундузбай выпустил Зеина из своих тигриных объятий:

— Постой, дорогой! Зачем глупость говоришь? Лучше шутки не нашел?

— Тю, скаженный! — искренне удивился Гриценко. — Та що ж я казав! Чого ты вскынувся? Я ж то не про Надю! Других дивчат на свити нэмае, чи шо?

— Та-та-та! — примиряюще поднял обе руки Кудайбергенов. — Жеребенок, родившийся в горах, всюду видит камни! Нашли из-за чего ссориться. Плов готовить надо, праздничный дастархан расстилать, а они завелись!

— А я ж про то самое и говорю. Такий врэдный хлопец зробывся — вэзьмэ тай пэрэвэрнэ каждое слово, як там у его самого в голове пэрэкрутылось. Я чую, товарищ младший лейтенант, щось такэ нэладнэ з ним! Заболив вин, чи шо? Такий справный хлопец був, що прямо заглядэние, а теперь… От у тот угол у него глаза усе направлены, як там Надя на другий бок пэрэвернэтся!

— Та будэ тоби, Гриценко! — откликнулся из другого угла такой же украинский говор. — Цыбуля в тэбэ йе? А то який же это плов без цыбули?!

Мое присутствие нисколько не смущало их, по какому-то беспроволочному телеграфу они уже узнали, что я свой. Несмотря на мои капитанские погоны, я для них просто старый знакомый, с которым можно чувствовать себя свободно.

— Цэ-цэ-цэ! Баранины нет! Какой же это плов из консервов? — Кудайбергенов горестно качает головой, в голосе его неподдельное отчаяние. — Что делать? Что делать?! Скажи, Кундузбай, друг, что делать?

— Кундузбай, выбери ему там из своей отары барана пожирнее!

— Из Гриценко пускай плов варит. Крупней барана все равно не найду. Ой! Хорошо, что вспомнил, как там кумыс?

Кундузбай стремительно выскочил из блиндажа и так же стремительно вернулся, неся перед собой большую кастрюлю. Он торжественно водрузил ее посредине стола, открыл крышку.

— Холодный, как лед. Попробуйте, ата.

Я отпиваю глоток. Кумыс! Настоящий!

— Что за чудеса? Откуда у вас кумыс? Кундузбай, да ты, дорогой, не колдовством ли занимаешься? То-то у тебя барана просили.

— Конечно, агай-тай, этот кумыс не сравнишь с тем, который бродит в торсуке, но… — Кундузбай скромно опускает глаза. — Приходится пока довольствоваться этим.

— Ну, я не удивлюсь, если увижу здесь и торсук, и живого барана, и жеребенка.

— Так, так! Оцэ ж он у нас волшебник самый и есть.

Гриценко одобрительно похлопал Кундузбая по спине. — При такой должности мы его и держим. Это ж такой бедовый хлопец, товарыщ капитан, шо у его любая корова кумысом задоится. Тут у нас, по сусидству, дви кобылочки гарнэсеньки объявились, так вин, понимаете, до них пристраиваться начав. Сначала нэ до мамаш, хитрый бис, а до диток, до жеребяток невынных! Так их обхаживав, так обхаживав, що мамаши его, як ридного, полюбили и порешилы з ним кумысом расплачиваться…

В блиндаж вошла девушка — высокая, очень стройная, очень тонкая — в офицерской форме, с погонами младшего лейтенанта. На ее узком, покрытом ровным золотистым загаром лице резко выделялись светло-зеленые глаза. Таких удивительных глаз цвета зеленого винограда я никогда не видел. Во всяком случае, не видел у людей. Красивая… Пожалуй, даже слишком красивая. Но что-то очень уж