сам всякого научит. Показал ему, как с оптическим прицелом обращаться — и все. Один только недостаток у него — горяч очень! А теперь его и совсем не удержать. Как же — ему ведь перед Надей себя показать надо, подвиг какой-нибудь у нее на глазах совершить, чтоб она его заметила.

— Эге-ге-ге! — донеслось до нас со стороны блиндажа. — То-оварищ лейтенант!

— Это Кудайбергенов нас зовет. Плов, верно, готов. Пойдемте — ждут!

…Взлохмаченные тучи успели затянуть все небо, но веселье в блиндаже было такое, как будто солнце перенеслось с неба прямо туда. Места за столом не хватило, и бойцы расположились и на нарах, и на полу, и у двери. Ели стоя, держа котелки в руках. Набилось в блиндаж человек пятьдесят. «Наркомовская норма», давно разлитая и выпитая, делала свое дело — плов, хотя и из консервов, казался райской едой. Все хвалили, стучали ложки о котелки. И над всем этим весельем рокотал бархатный басок Гриценко:

— О цэ еда, так еда! И дэ ж ты, Кудайбергенов, так готовить наловчился? Сюды б мою жинку!.. От бы ще видну чарочку! Зовсим бы красота була! Э-э, хлопцы, а цыбуля в мэнэ ще йе! Тащи ее сюды всю, Кудайбергенов!

Кудайбергенов буквально светится от удовольствия. От выпитой водки, от похвал, от жара печки черные глаза его масляно блестят, щурятся:

— Давай, Кундузбай, теперь твоего чаю из самовара! Покрепче заваривай, шоб вкус був!

— На такой бы плов, да старика Азнабая пригласить!

— Какого Азнабая?

— Хо-хо! Не знаете Азнабая! Давай его сюда, Кундузбай!

Кричат, хлопают в ладоши, топают ногами:

— Долго живи, Кундузбай! Сто лет тебе! Давай, рассказывай про Азнабая!

Так это, оказывается, герой каких-то веселых историй! Кундузбай здесь, видно, еще и признанный рассказчик.

— Давай про Азнабая!

— Был у нас в ауле такой старик когда-то…

Кундузбай обращается только ко мне, другим, очевидно, уже не надо давать никаких пояснений:

— Интересный был старичок. Очень поесть любил. Почтенный такой по возрасту человек, сколько ему было лет — никто не знал. Аксакалы говорили, что другим его никогда не видели. Маленький такой, сухонький, поджарый, а съесть мог целого барана…

Живое подвижное лицо Кундузбая вдруг собралось в мелкие-мелкие складочки, сжалось, как сушеное яблочко; и сам он сделался на голову ниже, меньше. У меня на глазах произошло чудо — вместо Кундузбая, посередине блиндажа стоял пряменький сморщенный старичок с выдубленной солнцем и ветрами лисьей мордочкой и торчащей кверху реденькой бородкой. Старичок с достоинством прошелся, мягко ступая обутыми в ичиги ножками, остановился, заложил руки за спину и внимательно оглядел собравшихся хищными, как у рыси, глазками:

— Ого-го-го! Вот дает!

Восторженно загрохотал блиндаж.

— О цэ ж Кундузбай! Артыст! Чого только ему народного не дают?! От прэдставляе…

Да, это было настоящее артистическое перевоплощение. От стола к двери, чутко поводя острым носиком, шел старик Азнабай — не шел, а важно, чинно, с достоинством шествовал. По временам он останавливался и вбирал в себя аромат плова. Выдох Азнабай делал осторожно, как бы с сожалением расставаясь с частицей драгоценной ноши. И, выдохнув, торопливо вбирал в себя снова дивный аромат, смаковал его, как тонкий знаток — дегустатор. Так он дошел до середины круга и величаво опустился на нары. Уселся… И я увидел не нары, а тор, и дастархан, и сидящих вокруг дастархана гостей, и огромное блюдо, полное дымящейся баранины. Гордо поведя маленькой головкой на тонкой жилистой шее, Азнабай прищелкнул языком и обратился к публике:

— Как ел! Как ел!

Теперь говорил уже сам рассказчик — Кундузбай. Он встал, прошелся по кругу своей обычной походкой и остановился лицом к публике — опытный артист, привыкший свободно общаться с аудиторией.

— Нюх у Азнабая был острый, как у шакала. Сидя на другом конце аула, он мог без ошибки определить, что варится в любом казане. Дом его стоял на таком месте, что оттуда видны были все печные трубы…

Дальше начался уже самый настоящий спектакль, в котором было много действующих лиц и один-единственный актер — Кундузбай. Он снова сел на нары, и я увидел выщербленную стену саманного дома с покосившимся дувалом, крепкого, как саксаул, поджарого старика.

— Азнабай сыт. Он только что съел целый котел мяса и сидит на своем обычном наблюдательном пункте. Смотрит Азнабай далеко-далеко на небо. А видит печные трубы — все, какие есть в ауле! Труба для понимающего человека важный ориентир, ибо по трубе можно узнать, что делается в доме: хорошо ли там едят, принимают ли сегодня там гостей, что варят. Где больше стряпни, там дым из трубы гуще, у кого гости — там дым столбом. Азнабай сидит, греется на солнце и терпеливо ждет своего часа. Сидит он не один — вокруг него целая гурьба ребятишек. Отношения у него с ними самые лучшие. Правда, дело здесь не в его любви к детям: тянет его к ним, а их к нему не привязанность, а взаимный корыстный расчет. Но разве от этого что-нибудь меняется? Азнабай старается ладить с аульными мальчишками, потому что они ему нужны, как воздух. Где найдешь лучших разведчиков, чем аульные мальчишки? Кто в ауле первым узнает, что к кому-то приехали гости? А мы еще специально старались — узнавали и кто приехавший гость, и надолго ли он приехал, и насколько уважаемый это человек? Выведывали и сразу бежали выкладывать свой товар. Расплачивался с нами Азнабай — сказками. Но какими сказками! Как он их рассказывал! Во всей округе не было лучшего рассказчика. Мы сидим вокруг разинув рты, давно забыв, где мы — на этой земле или на другой… Мы не замечаем даже, что солнце начинает клониться к закату. Самое интересное место, события в сказке так запутались, что нас лихорадка трясет, от волнения глаза сделались большие, как пиалы. И тут Азнабай искоса взглядывает на небо, настораживается. Дым из той самой трубы устремляется вверх прямо, как копье, — значит, пора! Значит, стряпня в полном разгаре! Сейчас уже Азнабая не удержит даже землетрясение. Мы чувствуем приближающуюся катастрофу: сейчас он встанет и уйдет, и тогда все пропало — сказка останется без конца, а к завтрашнему дню Азнабай забудет, на чем остановился, и только отмахнется от нас. От волнения у нас пересыхают языки, мы всячески стараемся заслонить трубу; но разве можно заслонить небо? Глаза у Азнабая зоркие, закладывает руки за спину и шагает… Все! Мы для него больше не существуем! Мы вскакиваем обиженные, разочарованные:

— Азнабай, куда же вы?!

— Пошли отсюда, саранча! Шайтан вас забери!

Но ссориться с