закрытые брезентом платформы, вездеходы, громыхая ползут орудия, танки, самоходки… Пыль в воздухе стоит такая, что от нее не отчистишься, не отмоешься. А отмываться нам удается редко.

На этот раз я иду все-таки по шоссе, по самой обочине, рискуя свалиться в канаву. Сбоку тянутся фруктовые сады. Заборы сломаны, но свернуть туда я не решаюсь: пойдешь наугад — больше времени потеряешь! Ругаю себя за то, что с самого начала не пристроился к какой-нибудь попутной машине. Теперь делать это поздно — почти пришел.

Грузовики мчатся, стараясь поскорее пробраться вперед. Один из них, обдав меня тучей пыли, проехал немного, остановился на краю дороги. Дверца кабины распахнулась, и на землю спрыгнул какой-то худощавый офицер. Широко улыбаясь, он направился ко мне. Знакомая, чуть прихрамывающая походка. Зеин! Я обрадовался так, как будто встретил родного сына:

— Дорогой! Ты?! Вот это встреча!

— Здравия желаю, товарищ капитан!

— Да ты уже и сам успел лейтенантом стать! Почему не писал? Покажись-ка! Долгой тебе жизни!

— Да сбудутся ваши слова!

— Почему на письма не отвечал? Писать не любишь! А?!.

— Далеко очень был, агай! Не доходили до меня ваши письма. Вчера только их получил. Ребята сохранили. На том свете побывать успел. Вот теперь вернулся. Хотел вчера ответить, да вдруг вызвали в штаб — звездочки к погонам прикреплять!

— Прикрепили? Держатся? Хорош! Ну, а сам бы написал! Не мог? Тяжело ранен был?

— Э-э, прошло… зачем вспоминать?! Живой остался, руки, ноги на месте — и ладно! Ногу отнимать хотели. А я не позволил! Вот моя нога и осталась при мне!

Он радостно улыбнулся, похлопал рукой по голенищу сапога, снял фуражку и подставил лицо ветру.

— Не хочу вспоминать! Прошло! Теперь я опять в своей части, со своими товарищами! У меня ведь теперь целый взвод снайперов. Командую!..

Он оглянулся.

— Э-э, уехала! Попутная. По дороге пристроился. Вы к нам?

— Напрямик пойдем или здесь пыль глотать будем?

— Напрямик, конечно! Дорогу знаешь — веди!

Мы пошли брошенными садами, обходя лежащие на земле остатки заборов. Вокруг нас — фруктовые деревья, над нами солнце, под нашими ногами — трава, усыпанная абрикосами. Абрикосов столько, что трава кажется причудливым ковром, в котором переплелись все оттенки бархатисто-желтого цвета — от светло-золотистого до густо-оранжевого и багряно-розового. Обстрел, видно, начался в самый разгар уборки урожая. Экое изобилие, экая красота!.. А смотреть на эту красоту больно, сердце сжимается: весь урожай погиб!

Кругом ни живой души, даже собаки исчезли. Под расщепленными деревьями на земле яблоки всех размеров, сортов, оттенков, огромные бледно-зеленые и темно-фиолетовые сливы, уже подгнившие, издающие кисловатый винный аромат. Все перемешено с землей, камнями, обгорелыми щепками, битым стеклом. Ломаные доски, вырванные колья, обрывки ржавой колючей проволоки…

За глубокой канавой начинаются большие виноградники. О том, что здесь были виноградные плантации, можно догадаться только по торчащим кое-где обгорелым низеньким кустам с запекшимися, как сгустки крови, раздавленными гроздьями. На уцелевших прутиках, скорчившихся от огня, — потемневшие листочки. Ямы, воронки, полузасыпанные траншеи — знакомые следы ураганного обстрела. Длинные заградительные рвы, остатки взорванных дотов. Гитлеровцы протянули здесь линию своих передовых укреплений. Расчетливо действовали — подставляли под обстрел то, что было особенно дорого людям. Знали, что не удержатся, что будут отступать, — вот и старались перед уходом уничтожить урожай — нате, мол, получайте пустыри! Окопались, как в раю, среди винограда и фруктовых деревьев, чтобы земной рай превратить в загаженные развалины!

Солнце поднялось уже высоко, стоит над самыми головами. И, как будто договорившись отдохнуть, начали постепенно замолкать дальнобойные батареи. Только изредка доносятся короткие очереди какого-нибудь неугомонного пулемета да еще какие-то непонятные звуки, похожие на отдаленный вой голодного волка, сидящего на задних лапах за аулом. Гул самолетов то нарастает, то удаляется.

Жарко. Зной здесь совсем как в Казахстане. В яркой, слепящей синеве неба парят наши самолеты. Они то исчезают, то снова появляются, сверкая серебристым оперением. Один как будто с наслаждением купается в голубых волнах: он то поплывет, то перекувыркнется, то с головокружительной высоты заскользит вниз, чтобы, почти коснувшись верхушек деревьев, снова взмыть в вышину и там, в необъятном небесном просторе, опрокинуться навзничь, как отдыхающий на спине пловец, — спокойно, заскользить, рассекая голубые волны. Мы стоим, задрав головы, смотрим. Потом идем дальше.

Вот я и опять в блиндаже снайперов. Только изменилось здесь все до неузнаваемости — это уже не блиндаж, а настоящий дом! Вдоль стен, правда, по-прежнему тянутся нары, но в самой глубине устроено что-то похожее на отдельную комнату — у стены стоит кровать, аккуратно застланная одеялом. Над кроватью — коврик, к коврику приколота фотография. От остального помещения этот уголок отгорожен чем-то вроде театрального занавеса. Сейчас занавес раздернут на две стороны и струится от потолка до земли темно-вишневыми атласными складками. Красота! За всю войну ничего подобного не видел. Неужели это Зеин начал так устраиваться? Посредине блиндажа — стол. Настоящий. На столе, как обычно, гильзы от снарядов, приспособленные под коптилки. Приспособление-то обычное, но, во-первых, гильзы начищены до зеркального блеска, во-вторых, одна из них — от крупнокалиберного снаряда — превращена в вазу для цветов. А у самого входа — вообще что-то фантастическое — самовар! С чашками. В специальном углублении вроде шкафчика. Вот так Зеин! Если бы не спящие на боковых нарах бойцы, я бы решил, что мы не туда попали.

— Слушай, дорогой! Что это такое? Куда ты меня привел?

— Что, разве плохо?

Радуется, как ребенок, лицо детское. Доволен произведенным впечатлением.

— Лучше, чем у иной хозяйки. Но что здесь у вас произошло? Женился кто-нибудь?

— Какие тут свадьбы! Просто девушку к нам посели. Это она такой порядок наводит.

— Девушку?

— Да. Заставили взять. Она тоже снайпер. Я вам о товарище нашем погибшем говорил, о Володе. Так это была его девушка. Тогда она в медсанбате была — фельдшер… Теперь вот — с нами. Настойчивая. Я и не знал раньше, что у Володи с ней так серьезно. А теперь она фашистов, как джигит, бьет. Это ее отсек.

Я подошел ближе к занавесу, чтобы рассмотреть фотографию. С немецкого коврика, с лебедями и остроконечными крылышками, на меня смотрело лицо светлоглазого, светловолосого парня. Красивое лицо… Несомненно, красивое! И мужественное. В фильме каком-то я его видел?

— Это Володя и есть? Он что — киноартистом был?

— Володя? Никогда. Просто хорошая фотография. Такой он и был в жизни. Смотрю, и иногда кажется, что он сейчас заговорит. Я о Наде узнал, только когда мы его хоронили. Тогда все наружу и вышло. Вот матери его мы