сидел на спине у лошадки, а она качалась вперед-назад, вперед-назад… а потом превращалась в настоящую живую лошадь.

Большой восьмилетний мальчик. Такой долгожданный первый год в школе! «Вставай, мой маленький! Ты опоздаешь!» Она теперь редко называет тебя так — только по утрам, когда ей жалко тебя будить, и она не прячет свою нежность, а ты, не успев разгадать сон, бормочешь: «Еще минуточку… Я сейчас…» По утрам спросонья ты не стыдишься быть «маленьким». А днем будешь считать себя большим, которому стыдно, что его провожают в школу: «Мама, не заходи за мной! Не надо доводить меня до дверей!» Мама покорно стоит на другой стороне улицы, когда ты, крепко держа в руке ранец с книгами, перебегаешь дорогу. Дома она все-таки говорит еще: «Поправь воротник. Перевяжи как следует галстук! Разве можно так держать вилку? Ешь не спеша!»

Ты получил пятерку и торопишься рассказать об этом еще с порога, не сняв даже пальто, запыхавшийся от бега: «Мама!..». «Молодец! Вот теперь молодец, мой мальчик! А снег с сапог все-таки надо было стряхнуть!» В самом деле, сколько снега — кругом все белое! Стремительно несутся лыжи. Надо бы принести маме воды. Вода в ведрах ледяная, прозрачная. Это твоя обязанность — носить воду! Ты сильный, ты мужчина! Снег, снег. За окнами голубовато-сиреневый, быстро темнеющий, постепенно делающийся лиловым. На столе заженная лампа. Ты и мама — вы вдвоем. Как было бы просто готовить уроки, если бы она подсказывала решение задач! А она не хочет — всегда только объясняет. Почему она хочет, чтобы ты все понимал сам?!.. О чем шептали губы умирающего Райбека?..

Спасибо, мама, за то, что ты научила меня думать, за то, что я вырос не изнеженным недорослем, а мужчиной! Ты умела быть и суровой и требовательной. Спасибо за то, что ты была для меня всю жизнь умным любящим другом, мудрым советчиком и самым справедливым судьей во всех моих делах; за то, что ты дала мне светлое детство, но никогда не забывала, что растишь человека. Спасибо и за то, что, провожая меня на фронт, ты не плакала, не причитала, и не было у меня из-за этого ощущения, что я ухожу на смерть! Стоя на перроне, ты смотрела на меня так, что я был уверен — пуля не посмеет тронуть меня! Мне никогда не было страшно! Где-то в глубине моего сознания жила уверенность, что твоя любовь закрывает меня, как броня… И тогда, когда я лежал в засыпанной землей траншее, и когда пробирался заиндевевшим лесом из окружения, и когда ночами шагал по обледенелым дорогам, ты не отходила от меня — ты была рядом со мной.

Может быть, и тогда, когда надвигалась на нас стена фашистских танков, это она, мать, вложила в его руку гранату… Не знаю. Знаю только, что в последние минуты он был не один.

Мы идем на запад. Уже далеко позади остались опаленные войной украинские степи. Жизнь берет свое, и земля залечивает свои раны. Помню, как поразил и до слез обрадовал нас первый увиденный нами трактор на огромном, уже наполовину вспаханном поле. Трактор, пахота! Все это казалось еще невероятным и переполняло душу ощущением весны, пробуждающейся жизни, такого безграничного счастья, что хотелось плакать и смеяться одновременно.

На поле работали только женщины. Тракторов было несколько; издали они казались маленькими трудолюбивыми жуками. Их тихое тарахтение наполняло весенний воздух трогательным жужжанием.

Мы ехали по дороге, вдоль которой пролегли поля восстанавливающихся колхозов. Завидя нас, женщины распрямлялись и подолгу смотрели нам вслед, прикрывая от солнца глаза ладонями. На одном из тракторов за рулем сидела девушка-казашка. Как она попала сюда из далекого Казахстана? Когда мы проезжали мимо, она на минуту остановилась, приподнялась и помахала нам рукой, глядя на нас веселыми бездонно-черными глазами.

— Ой! Да ведь это казашка!

— Верно! Казашка!

Девушка засмеялась и замахала над головой платком. Солдаты бросились к борту грузовика. Они размахивали руками, пилотками… И по их бурному оживлению, по вдруг засветившимся улыбками лицам стало видно, как истосковались они по родным местам, как дорого им все, что напоминает родные степи.

— Э-эй! Как зовут тебя, красавица?!

Они кричали степными, далеко разносящимися голосами.

— Сагадай!

— Уведите от нас войну, батыры-ы-ы!

— Долго живи, сестренка-а!

Все дальше и дальше на запад! И за нами движется к западу весеннее солнце. Вот и позади колхозные поля. Впереди синеет полоска горного перевала.

Плывут по небу перистые облака. А мы все стоим на подпрыгивающем грузовике и смотрим назад — туда, где остались вспаханное поле и девушка-казашка, уверенно, по-мужски ведущая трактор.

Не видно уже ни ее, ни колхозного поля. Сквозь белые облака начали пробиваться красноватые отсветы заката, тени на земле делаются все длиннее. Как будто торопя заход солнца, появился на небе тоненький серп перевернутого месяца. Позади — освобожденная Украина, а впереди нас ждут новые бои, новые тяжелые атаки, земля, развороченная снарядами, и пыльные военные дороги, которым еще не видно конца.

После сентября сорок третьего года я долго не встречал Зеина. И было мне тяжко думать, что, может быть, и он тоже убит. Наши войска быстро продвигались на запад. В этом постоянном движении не мудрено было потерять друг друга. Я знал, что подразделение Зеина перебрасывали с одного участка на другой, пытался найти его — написал ему два письма, но ни на одно не получил ответа. Это было странно — я был уверен, что он обрадуется моему письму. Я видел, как мрачнело его лицо, когда приносили почту и ничего не получал только он один. Кто мог ему часто писать? Дядя? Но вряд ли дядя был настолько грамотным — вероятно, писали за него другие; а прибегать к такой помощи в наше время почтенному человеку не очень приятно. Зеин редко получал письма. Поэтому его молчание беспокоило меня все сильнее.

Середина августа сорок четвертого года. Опять я иду на передовую за материалом для очередного очерка. Молдавия — край садов и солнца. Так же, как год назад, тяжело ухают дальнобойные батареи, но я уже настолько привык к этому уханью, что даже не слышу его — теперь я тоже слышу тишину, когда перестрелка смолкает. Все стало привычным — и пули, и взрывы, и трупы, и сама смерть, которая ходит за нами по пятам. Я теперь тоже, как Андрей Богатырев, предпочитаю лесные тропинки — спокойнее да и приятнее. Шоссе живет слишком напряженной жизнью — днем и ночью несутся там военные машины: грузовики,