две белесые детские головенки. Один, видно, совсем маленький, а другой — под одеяло нырнул, только глаз синий наружу выглядывает. У старушки лицо доброе, все в морщинках, глаза, как у младенца, голубенькие. Сама маленькая, сухонькая. Ладошку щитком подняла, на нас посмотрела и ахнула:

— Святители, угодники! Да что ж это «они» с вами сделали?

— Ничего, бабушка. Нам бы отогреться.

— Ой, миленькие, ой, деточки! Подтоплю сейчас. Подтоплю.

— Погоди, бабушка! Немцы где? Много их?

— Есть, миленькие, есть! Давеча пусто было, а теперь наехали. Который день все едут. Сколько ж вас пришло?

— Все здесь, бабушка, сколько есть.

— Ой, господи… А я то, глупая, обрадовалась, совсем, мол, пришли.

Она заплакала. Смотрит куда-то вверх в угол, три пальца ко лбу приложила и плачет:

— Поддержи ты нас, святая заступница! Мать пресвятая! Откуда ж вы, детки, такие-то пришли?

— Из леса, бабушка. К своим пробираться надо. Кто тут еще в деревне есть?

— Пусто, милый, пусто. Совсем пусто!

Она горька заплакала. Слезы текли по ее лицу, и она вытирала их кончиком головного платка.

— Пустая деревня стоит… Угнали! Всех угнали. А кто остался, в лес побегли. Там хоронятся. Как наших повели, так и убегли. И за мной приходили: «Идем с нами, Даниловна! Убьют ведь!» А куды ж я от дома пойду? Дед воротится, а меня нет?.. Увели деда немцы! Как же я? Пускай убивают!

— Что тут было, бабушка?

Голос у лейтенанта такой, будто у него в горле застряла кость.

— Не знаем, кто стрелял, милый! Не знаем! Немцев гута, сказывают, в школе постреляли; офицера ихнего увезли… Полдеревни за этих немцев они, ироды, перехватали!.. И деда мово тогда взяли. Может, подержат — отпустят?! А? Не виноватые ж они!.. Господи! Куды же их погнали? Деда-то за что?! Старый он! Отпустят, должно? А, сыночки!

Из-под одеяла вылез старший мальчик. Он сел, спустил с кровати босые ноги и посмотрел на нас строгими синими глазами. На вид ему было лет одиннадцать-двенадцать.

— Вам, дяденьки, тута оставаться нельзя. Вы ее не слухайте. Она не понимает.

Он говорил твердо, тихо:

— Пока темно, уходить вам надо. На Ладогу податься. Я вас оврагами на дорогу выведу. Тута дорога есть — за другим лесом.

Он деловито сунул босые ноги в сапоги, снял с гвоздя у двери ватник, мешковину, вытащил откуда-то из темноты чугун вареной картошки, каравай хлеба.

— Куды ты? Куды собрался?! Обогреться людям надо! Не видишь — застыли все! Дров принеси — печь топить надо! Куды побег?..

— Пошли, что ли?

И громко добавил:

— Я, бабушка, скоро. Я после за дровами схожу. А у них тута дело есть! Ты спать ложись. Не к нам они!

Старушка растерянно замигала младенческими полными слез глазками. В сипловатом голосе мальчика, во всем, что он делал, было что-то такое властное, твердое, знающее, что мы беспрекословно пошли за ним. А старушка все повторяла:

— Спаси Христос!.. Царица небесная, владычица… спаси, помилуй! Сыночки!..

…Мальчик уверенно вел нас в кромешной темноте. Он подлезал под изгороди, и мы лезли за ним. Продираясь сквозь колючие кусты, скользили по склонам оврагов, цеплялись за мокрую крапиву. Он уводил нас все дальше и дальше от деревни молча, не оглядываясь. Видно, он хорошо знал дорогу. И мы шли за ним, уверенные, что этот молчаливый малец выведет нас туда, куда надо. Наконец мы выбрались из последнего оврага и вышли на пустую проселочную дорогу. Мальчик остановился, обернулся и, придерживая над головой мокрую мешковину, показал нам рукой вперед:

— Вон куды пойдете! С дороги не сворачивайте. А как рассветает, в лес подайтесь. Здеся только ночами идите. На столбах километры показаны. Как до пятьдесят девятого дойдете, обратно пять шагов возьмите по левой руке. Тропинка тама возле куста бузины. За тропинкой — овражек, за овражком — сторожка. Может, кого в ней и найдете. Ваши этой дорогой пошли.

— Когда они были?

— Когда немцев постреляли, тогда и были.

— Бабушку бы в лес отвел…

— Знаю. Не вернется дед!..

Он судорожно всхлипнул, закрылся рукавом и круто повернул к оврагу. Мы стояли и смотрели ему вслед. Он прошел несколько шагов, обернулся и сурово бросил нам:

— Вы бейте их! Бейте! А я свое дело знаю.

Дни и ночи я проводил на передовой — писал очерки, заметки, статьи — торопясь, даже не перечитывая написанного. Наш маленький редакционный коллектив работал с предельным напряжением. События развивались быстро, требовали оперативности. Я писал в траншеях, сидя на земле, на ящиках из-под патронов, в блиндажах, забитых до отказа спящими вповалку людьми. В это время я начал вести дневник. Вернее, пытался записывать короткими отрывистыми фразами хотя бы кое-что. Многие в то время вели такие дневники. Блокноты мои плохо сохранились — одни размокли, и в них теперь ничего нельзя разобрать; стерлись целые страницы, наспех записанные плохо отточенным карандашом. Я с трудом разбираю сокращенные слова. И все-таки, перелистывая пожелтевшие измятые листочки, вспоминаю… вспоминаю… В памяти встают те дни с такой удивительной ясностью, как будто это было вчера.

В размокшем покоробившемся блокноте, побывавшем со мной и под дождем и под снегом, наткнулся на обрывок записи.

10 сентября 1944 года. Сегодня встретил на дороге завязшую санитарную машину. Там был раненый Райбек Бексултанов. Кажется… (неразборчиво) обеих ног… (дальше все расплылось).

И снова передо мной тот бой и Райбек Бексултанов. Как будто не так уже много связано у меня с этим человеком, и не понравились мы друг другу при нашей первой встрече — тогда, в самый первый мой выход на передовую, в июле сорок третьего года… Два молодых джигита в маскировочных халатах — один из них принял меня за санитара, — не захотевших говорить со мной… Пожалуй, если бы только этими двумя встречами ограничилось наше знакомство, его смерть не произвела бы на меня сильного впечатления. В то время мы привыкли к смерти — она сделалась частью нашего быта. Мы оплакивали только гибель друзей. Может быть, я и не записал бы в дневник эту дату, если бы не было еще другой встречи — той ночи перед боем.

…Когда я вернулся от Зеина на линию наших передовых укреплений, я не зашел в блиндаж Бексултанова. Дойдя до него, круто повернул и отправился искать парторга — лейтенанта Петрова. В тот день батальон готовился к наступлению. Петров сказал мне, что получен приказ отбросить гитлеровцев с находящейся впереди высотки. На рассвете должен был начаться бой, которому придавали большое значение. Петрову было явно не до меня, но он все-таки принял мое появление