все объяснит, за что ни возьмется, все у него ладится. А ребята ведь, знаете, как — им дело показать нужно, личный пример подаешь, тогда тебя уважают. Его уважали. Да и сам он был какой надо — рослый, ловкий, настоящий командир. Он и на Хасане уже воевал, опытный в военном деле! А мы новички. Танков еще в глаза не видели. Вот и получилось. Мы сигнала к атаке ждали — в траншее сидели. Сигнала нет, а вдруг танки видим. Немцы на нас штук тридцать тяжелых танков выпустили. Гул кругом, скрежет, грохот. Большая привычка нужна, чтоб не струсить, когда на тебя такая крепость на четвертой скорости прет. Я поднял голову — вижу башня перед самой траншеей вырастает. Вжался в землю. О бутылке и думать забыл. Кац кричит: «Бросай бутылки! Байжандиев, бросай!» Я хотел бросить, а рука как из ваты — не слушается. Размахнулся — и мимо. Бутылка целая, в трех шагах от меня валяется. И был бы мне конец, если бы Кац не выскочил. Красиво он свою бутылку бросил — она у него птицей полетела. Танк рвануло бешеным пламенем! Ох и горел же он! С меня страх как рукой сняло. Я свою бутылку бросил, во второй танк попал. Ну, тогда все ребята повыскакивали. Отбили мы атаку. А Каца уже не было — сгорел Кац. Возле подорванного танка мы его нашли.

— Так не из-за тебя же он погиб!

— Из-за меня. Если бы я тогда не струсил, он бы живой остался. Все мы струсили. А он политрук — ему надо было нам показать, что эти гады горят, что и бутылкой их можно взорвать.

— Так каждый себя винить может.

— Я про себя сам знаю. У меня тогда руки от страха отнялись. А в бою всегда так: один струсит — другой из-за него гибнет.

— Как же вы из окружения выходили? Прорвался тогда ваш полк?

— Прорвался. Только это уже не полк был. Мало живых осталось.

— А вы как выходили? Ваша рота?

— Так и выходили, как приказано было, группами. Всего не расскажешь. Долго выходили. Сначала три дня бои вели. А потом мало уже нас было — кто убит, кто от ран умер, кого голод довел… Обо всех не знаю. Мы втроем держались. Четвертый с нами был один лейтенант — сын полковника. Хороший был парень. В отца. Здоровые мы ребята все подобрались, потому и выжили. Володе лес — второй дом. Он сибиряк, в лесничестве вырос. Андрей — парень тертый. Да и мы с лейтенантом не лыком шиты. Сырость вот только меня донимала. Не люблю ее, а под Ленинградом в лесу весь день будто роса не высыхает — мелкие-мелкие капельки на листьях блестят. Под ногами мох, а ступишь, — кругом сапога вода выступает. Вот брусники много, и грибов. Брусника нас только и спасала, если бы не она, с голоду бы погибли. Грибы редко ели — костер боялись разжигать. Птицы всякой много, а в автоматах последние пули. Да и нельзя стрелять — выдашь себя. Все на нас в клочьях — сучья за дыры цепляются. Долго так по лесу петляли. Где ни подойдем к опушке — немцы. Мы опять в чащу, с другого конца выхода ищем. А там опять немцы. Что хочешь, то и делай! Уж на что здоровые были ребята, а чувствуем — долго не потянем.

Шли мы так которые сутки, едва ноги уже тащили. У Андрея лицо рыжей бородой обросло; волосы-то у него светлые, а борода рыжая почему-то растет… Один рукав гимнастерки разорван, и на руке волосы от крови черными полосами слиплись; отдирать не хочет, говорит, под коркой лучше заживает. У лейтенанта лицо в черной щетине, как в саже, голова замотана грязным бинтом, над сапогом голое колено мелькает. Идем, ну бандиты и бандиты.

— Как же вы все-таки вышли?

— Так и вышли. Поняли, что больше в лесу оставаться нельзя — пропадем, или в плен нас захватят. Решили — будь, что будет, надо выходить. Шагаем напрямик к опушке, едва ноги тащим — который уже день без еды. Воды горячей и то не пили. Увидели, что деревья редеют, значит, опушка. Ну, была не была! Андрей впереди ветки раздвинул. Пробрались ползком мимо танковой части, а там было уже легче.

Возле леса дорога начиналась, только поле пройти — и дорога; а по ней немецкие машины ходят. А дальше деревня. Два дня за этой деревней издали наблюдали. Странной она нам казалась. Дома не то чтобы разрушены, а как будто вымерли все — ни из одной трубы дыма нет. По дороге много гитлеровских машин проходило, нет-нет, а заедут в деревню, переночуют и дальше. На третью ночь непогода разыгралась. Дождь серыми волнами по земле так и стелется, деревья в лесу всей массой качает. Мы стоим за кустами, зубы от холода стучат, а радуемся: выходить — самая подходящая погода для нас. В такой-то темноте, да под вой ветра, под шум дождя — и чужой за своего сойдет! Попрятались часовые, конечно. Мы и пошли. Сначала через поле, ползком, конечно, потом на дорогу и в овраг. Подобрались к деревне, видим — свет только в двух домах, что подальше от леса. А возле оврага плохонький домишко стоит, на самом отшибе, одним боком над обрывом висит. Ясно, что здесь немцы не остановятся, получше выберут. Мы подошли, стукнули тихонько в окошко. Есть кто? Никто не отзывается. В дверь не стучим — боимся. Посмотреть хотим, кто в окошко высунется. Тишина, будто никого в доме и нет. Лейтенант с Володей у двери стали, а мы с Андреем под окошком слушаем. Я стукнул и присел. Андрей в окошко заглянул, лицом к стеклу прижался. Вдруг занавеска дрогнула. Старушка. Видит плохо, стоит — всматривается в темноту. На голове белый платочек. Андрей шепчет:

— Бабуся, откройте… Бабуся…

Старушка торопливо побежала открывать, в сенях споткнулась, загромыхала ведрами, открыла дверь.

— Кого бог несет? Кто тута?

Андрей с Володей вошли. Я за ними.

— Пресвятая заступница…

— Бабушка, да вы нас не бойтесь. Свои мы.

— Я и не боюсь, милые! Не боюсь. Царица небесная. Все, что ли? Никого во дворе не осталось? Може, еще кто?

Дверь притворила, в комнату кинулась окошко завешивать. Мы стоим, шевельнуться боимся; слышим только, как она шарит, спички ищет. Лейтенант зажигалкой чиркнул. Засветили керосиновую лампу без стекла, вроде коптилки. Свет от нее слабенький — только край печки виден да половина кровати. На кровати —