от камня в воду. Люди останавливаются. Показывают пальцами. Некоторые кланяются.

Иду. Не смотрю по сторонам. Взгляд — прямо перед собой. В никуда.

Двести шагов до моста. Сто девяносто. Сто восемьдесят.

Ноги болят. Гэта натирают между пальцами. Но Нана Рэй не хромает. Нана Рэй скользит по улице, как лодка по реке.

И тут — голос за спиной:

— Госпожа Нана!

Мужской. Знакомый?

Не оборачиваюсь. Иду дальше.

— Госпожа Нана, подождите!

Шаги за спиной. Быстрые. Догоняют.

Что делать? Нана Рэй не бегает. Нана Рэй величественна даже в опасности.

Замираю.

Медленно поворачиваю голову. Чуть-чуть. Через плечо. Как поворачивала настоящая Нана, когда смотрела на мужчину в нашем борделе

Госпожа Мори

Госпожа Мори

Мужчина кланяется — низко, лоб почти касается земли.

— Простите, госпожа! Тысячу раз простите!

Голос простой. Не бархатный, как у того демона. Обычный рабочий голос, немного хриплый, будто много кричал на ветру.

Поднимает голову. Лицо... обычное. Загорелое от солнца. Морщины у глаз — от улыбки или от прищура. Нос чуть сломан — давняя драка? Губы обветренные. Это лицо человека, который работает руками. Честное лицо.

— Вы наверняка подумали, что я заснул! Простите! Рикша готова, я просто... я отлучился на минуту к колодцу, попить...

Рикша. Конечно. У Наны Рэй есть личный возница.

Утреннее солнце бьет в глаза — низкое, оранжевое, слепящее. Всю ночь мы готовились. Теперь рассвет, и я стою на улице в чужой жизни.

Волосы у него коротко стрижены, макушка выбрита — традиционная прическа простолюдинов. На затылке — капли пота. Странно — утро прохладное, росистое. Боится? Или бегал, искал хозяйку?

Он вскакивает, бежит за угол. Возвращается, катя перед собой рикшу.

О!

Это не простая повозка, в которых возят торговцев.

Лакированное дерево блестит в первых лучах солнца. Балдахин из алого шелка с золотой вышивкой — хризантемы, переплетенные с виноградной лозой. Сиденье — мягкие подушки, обтянутые парчой. На спицах колес — серебряные колокольчики. При движении звенят.

Вокруг уже собираются ранние прохожие. Торговцы, спешащие на рынок. Служанки за покупками. Все пялятся. Считаю взгляды — пять, десять, пятнадцать. Слишком много.

— Личная рикша Наны Рэй!

— С утра пораньше гуляла!

— Говорят, она никогда не спит...

Что делать? Бежать? Кричать, что я не Нана? Но тогда... колодец. Камни. Темнота.

Мужчина опускается на одно колено, протягивает руку:

— Позвольте помочь, госпожа.

Его ладонь — широкая, в мозолях. Через тонкий шелк перчатки чувствую тепло. Живое тепло.

Опираюсь. Поднимаюсь в рикшу. Кимоно тяжелое, неудобное. Чуть не падаю. Он придерживает — крепко, но деликатно. За локоть.

Сажусь на подушки. Мягко. Пахнет сандалом и чем-то цветочным. Роса еще не высохла на шелке балдахина.

Мужчина берется за оглобли. Под простым рабочим кимоно — широкие плечи. Когда наклоняется, ткань натягивается на спине — вижу игру мышц.

— Домой, госпожа? — спрашивает через плечо.

Домой. В Ивовый квартал. Где все знают настоящую Нану. Где меня раскроют через минуту.

Киваю. Что еще делать?

Он срывается с места. Бежит. Ровно, сильно. Мышцы на икрах вздуваются при каждом шаге. Хакама подвернуты до колен — ноги загорелые, в шрамах. Старых, белых. От чего? Падения? Драки? Работы?

Варадзи на ногах — плетеные сандалии из соломы. Дешевые. Но бежит он в них легко, будто босиком.

Улицы меняются.

Сначала наш квартал — узкие переулки. Утром особенно видна грязь — ночные тени её скрывали. Помойные кучи. Спящий пьяница в канаве. Тощая кошка с тремя котятами — нет, четырьмя, один почти не шевелится. Пахнет кислым — ночная моча, прокисшие объедки, непростиранное белье на веревках.

Выбегаем на торговую улицу. Шире. Чище.

Лавочники открывают ставни — скрип дерева, лязг металла. Первые покупатели торгуются за рыбу — еще вчерашнюю, но продавец клянется, что свежая.

Пахнет углем — жаровни разжигают. Мальчишка с корзиной булочек кричит: "Горячие! С бобовой пастой!"

Утреннее солнце ползет выше. Тени укорачиваются. В рикше прохладно под балдахином, но вижу — мужчина уже вспотел. Рубаха темнеет на спине.

Поворот. Еще поворот.

Квартал ремесленников просыпается. Стук молотка — кузнец начал работу с петухами. Пахнет свежей стружкой — плотник строгает доску. Из окна гончарной мастерской — дым. Обжигают вчерашние горшки. Женщина выносит на просушку ткань — индиго, свежевыкрашенная, капает синим на землю.

Дальше. Выше по склону холма.

Чайный квартал. Утром выглядит потрепанным — как красавица после бурной ночи. Фонари потушены, некоторые разбиты. Из дверей выползают поздние гости — помятые, пьяные, довольные или не очень. Девочки в окнах зевают, потягиваются. Одна расчесывает волосы — длинные, спутанные. Считаю взмахи гребня — раз, два, тридцать, сбиваюсь.

Пахнет вчерашним табаком, прокисшим саке, дешевыми благовониями. Но уже появляются другие запахи — кто-то варит мисо-суп, жарит рыбу.

Мужчина не сбавляет темп. Спина мокрая от пота. Но бежит легко — видно, привык. Сколько раз в день он возит Нану? Десять? Двадцать? А может, только по особым случаям? Когда она всю ночь проводит в дешевом борделе с демоном...

Мост через канал. Утренний туман еще стелется над водой — белый, густой, как молоко. Вода внизу — не та мутная жижа, что в нашем квартале. Почти чистая. Рыбак в лодке закидывает сеть. Раз. Два. На третий раз вытаскивает серебристую рыбину. Или две? Туман мешает разглядеть.

И вот — Ивовый квартал.

Сразу чувствуется разница. Воздух другой. Чистый. Утренняя свежесть смешивается с ароматом цветов — в садах богатых домов своя весна. Камелии? Нет, слишком рано. Или в теплицах? У богатых все возможно.

Улицы широкие, вымощенные ровным камнем. Дворники уже подметают — метелки шуршат, собирая опавшие за ночь лепестки. Откуда лепестки? Смотрю вверх — балконы украшены цветами в горшках. Орхидеи. Настоящие орхидеи. Одна стоит как месяц моей работы. Или два месяца. Или три.

Дома — не дома, дворцы. Белые стены блестят в утреннем солнце. Крыши изогнутые, черепица новая, без единой трещины. За высокими заборами — сады. Садовник подстригает куст, придавая форму журавля. Восемь взмахов ножницами. Девять. Десять. Птица готова.

Пахнет... богатством. Это особый запах — смесь дорогого чая, который заваривают к завтраку, свежевыстиранного шелка, политых цветов. Где-то пекут что-то сладкое — не простые рисовые лепешки. С медом? С орехами?

Люди на улицах — другие. Даже утром. Господин в шелковом кимоно выгуливает собачку — белую, пушистую, с бантом на шее. Дама в паланкине — занавески приоткрыты, вижу бледное лицо, сонное, красивое.

Но даже они оборачиваются на рикшу. Узнают. Кланяются. Некоторые — низко.

Нана Рэй важная персона даже здесь.

Мужчина сворачивает в боковую улочку. Еще тише,