одежду Наны. Разворачивает золотое кимоно. На свету оно еще прекраснее. Журавли будто живые. Будто сейчас взлетят.

— Сначала отмоешься, — говорит она. — От тебя рыбой несет за версту. Потом оденем. Накрасим. И ты пройдешь по кварталу. Чтобы все видели, что Нана Рэй жива, здорова, уходит по своим делам.

— А если узнают?

— Утром? Пьяные? С расстояния? — она усмехается. Золотые зубы блестят. — Не узнают. А если узнают...

Не договаривает. Не надо. Я знаю, что будет, если узнают.

То же, что с настоящей Наной Рэй.

Колодец глубокий. Места хватит.

Офуро стоит посреди комнаты. Деревянная, потемневшая от времени.

В щелях между досками пыль десятилетий. Или дольше. Пахнет старым деревом и чем-то кислым. Может, саке пролили когда-то. Может, что похуже. В углу офуро темное пятно, похожее на бабочку с оторванным крылом. Или на засохшую хризантему.

Вода булькает в котлах. Пар поднимается к потолку, оседает каплями на балках. Юки и Томоко таскают ведра, по два человека на каждое, вода плещется, обжигает руки через ткань.

Выливают в офуро. Первое — облако пара. Второе. Третье. Вода дымится, как горячий источник. Только пахнет не серой, а дровами и копотью.

Госпожа Мурасаки уходит в свою комнату. Слышу, как скрипят половицы под её тяжелой поступью. Тринадцать шагов от двери, потом тишина.

Странно: обычно четырнадцать. Шорох, двигает что-то тяжелое. Сундук с секретами? Ширму, за которой прячет ворованное? Три глухих удара, ставит на место.

Возвращается с деревянной шкатулкой. Лакированная, с перламутровой инкрустацией: журавли летят через облака. Дорогая вещь. Не для нашего дома.

Открывает. Внутри завернутые в рисовую бумагу свертки. Разворачивает первый. Мыло. Не тот серый кусок, которым мы моемся. Белое, почти прозрачное. Пахнет...

— Жасмин, — говорит госпожа Мурасаки, заметив мой взгляд. — Настоящий. Из Токио. Стоит больше, чем ты за год заработаешь. Если доживешь до конца года.

Откуда у нее такое? Вижу тот же вопрос в шести парах глаз. Нет, пяти — Рэйко смотрит в пол, считает, наверное, свои откушенные ногти.

— Раздевайся, — командует хозяйка. — И перестань считать. Бесит.

Но я не могу не считать. Снимаю кимоно — четыре движения, чтобы развязать пояс. Грубый хлопок липнет к телу в семи местах — подмышки, спина, под грудью, живот. Вспотела от страха. Или от пара. Под кимоно — ничего. Белье это три лишних медных монеты в месяц.

Стою голая. Девочки смотрят. Сравнивают. Вижу в их глазах удивление. Правда похожа. Рост. Сложение. Даже изгиб шеи.

— В воду, — велит Мурасаки.

Залезаю. Вода обжигает. Кожа мгновенно краснеет. Вода доходит до подбородка. Горячо. Слишком горячо. Но терплю. Считаю. Раз. Два. Двадцать. Сто.

Госпожа Мурасаки засучивает рукава. Берет мыло. Намыливает мочалку — не нашу, из грубой пеньки. Шелковую. Откуда?

Трет мне спину. Сильно. Семнадцать движений сверху вниз, потом круговые. Потеряла счет после тридцати. Будто сдирает кожу слоями — грязь, пот, запах страха, запах рыбы, запах смерти.

— Голову назад.

Откидываюсь. Если опустить голову ниже, можно утонуть. Заманчиво. Но я считаю до ста и желание проходит.

Вода заливается в уши — левое полностью, правое наполовину. Звуки становятся глухими, далекими, подводными. Слышу собственное сердцебиение — семьдесят ударов в минуту, слишком медленно для страха, слишком быстро для покоя.

Моет волосы. Долго. Пальцы массируют кожу головы, сто двадцать круговых движений. Мыло щиплет глаза, проникает в нос.

Пахнет жасмином и еще чем-то. Камелией? Не знаю. Не нюхала камелий.

— Вылезай.

Встаю. Вода стекает ручьями. Томоко подает деревянный таз с теплой водой для ополаскивания. Льет на меня. Смывает мыло. Смывает грязь. Смывает прошлое?

— Садись, — Мурасаки указывает на низкий табурет.

Сажусь. Мокрая. Дрожу, не от холода. От чего?

Достает из шкатулки еще один сверток. Разворачивает. Пинцет. Серебряный, тонкий, как игла.

— Руки на колени.

Кладу. Она склоняется. Начинает выщипывать волоски на руках. По одному. Больно. Как укусы муравьев. Много муравьев.

— Зачем? — спрашиваю после сотого волоска. — Под кимоно не видно.

— Ты знаешь, что не видно. Я знаю. Но кожа помнит. Тело помнит. Ты должна чувствовать себя ею до последнего волоска. Иначе походка будет неправильной. Жесты грубыми. И тогда нас всех... — она проводит пинцетом по горлу. Жест ясный, как иероглиф "смерть".

Щипок. Еще. Еще. Считаю. Сбиваюсь на двухстах.

Потом ноги. От лодыжек до бедер. Каждый волосок. Кожа горит, покрывается красными точками.

— Как у настоящей таю, — бормочет Юки и тут же получает подзатыльник от Томоко.

— Что? Это же комплимент!

Госпожа Мурасаки достает бритву. Старинную, с костяной ручкой, на ней вырезан дракон с тринадцатью чешуйками. Лезвие блестит. Острое. Опасное. Красивое, как все опасное.

— Не дергайся. И не моргай. А то останешься не только без бровей.

Брови. Сбривает начисто: восемь движений на правой, семь на левой. Странное ощущение, будто лицо стерли. Осталась заготовка.

Вытирают меня. Три полотенца. Первое грубое, промокнуть воду. Второе мягче, досушить. Третье — шелковое. Откуда столько роскоши? Это вопрос номер четыреста.

— Садись к свету. И перестань считать вслух, ты что, спятила?

Я считала вслух? Не заметила.

У окна. Серый свет. Скоро утро. Скоро время становиться мертвой.

Госпожа Мурасаки достает еще одну шкатулку. Меньше. Черный лак с золотыми хризантемами. Внутри — отделения. Баночки. Коробочки. Кисточки.

Первая баночка — белая паста. Густая, как сметана. Пахнет рисовой пудрой и чем-то химическим.

— Закрой глаза. И рот. И вообще, превратись в куклу. Куклы не считают.

Но я считаю даже с закрытыми глазами.

Мажет лицо. Тридцать мазков по лбу. Двадцать по правой щеке, двадцать два по левой — опять асимметрия. Пятнадцать по носу. Сорок по подбородку — там кожа грубее.

Холодно. Липко. Тяжело. Будто маску надевают. Гипсовую. Погребальную.

Слой. Второй — уже теплее. Третий — совсем горячий от химической реакции. Чувствую, как поры закрываются одна за другой — примерно двадцать тысяч на лице, если верить анатомическому атласу, который я видела у доктора. Кожа перестает дышать. Лицо становится не моим. Чьим? Наны? Или никого?

Мажет. Зона за ушами. Затылок. Граница между белым и обычным — резкая, как берег моря.

Пудра сверху. Легкая, как пыль. Оседает на белой основе, делает матовой. Фарфоровой. Мертвой.

— Глаза открой. Вверх смотри.

Тушь. Черная, густая. Проводит линию по верхнему веку. Ровную, четкую. Удлиняет к виску, стрелка, как крыло ласточки. Нижнее веко — тоньше, деликатнее.

Брови. Рисует новые. Выше, чем были мои. Тонкие дуги. Аристократичные. Чужие.

— Губы сожми. Крепче. Как будто секрет держишь.

Стирает их. Мои губы исчезают под белилами. Шесть мазков, и меня больше нет. Остается щель. Прореха. Дыра в маске.

Берет другую кисточку. Тонкую, всего двенадцать волосков из хвоста