неподвижное. Только глаза — быстрые, острые, цепкие — прошлись по мне сверху вниз. По неровному оби. По пустому месту справа, где должна была стоять О-Цуру. По другому пустому месту слева, где должен был стоять Рэн.

Уехала по своей капризной воле. Вернулась одна. Без верной служанки, без молчаливого телохранителя. Снова эта женщина. Снова от неё беспросветное горе. Ничего доброго от Наны Рэй никогда не приходило — вот что стояло в тёмных глазах госпожи Мори. Она не сказала этого вслух. Она никогда не говорила таких вещей. Но я видела. Ясно, как белые фонари на чужих воротах.

Рядом с ней — Мэй.

Я не сразу узнала. Вытянулась. Похудела в лице, острые скулы обозначились, узкий подбородок заострился. Чёрные волосы убраны наверх, по-взрослому. Стояла ровно, тонкие руки по швам — железная выучка госпожи Мори. Но глаза бегали — туда, сюда, на меня, на Сато, на повозку, на ленивых карпов, обратно на меня. Не могла устоять на месте, переступала с ноги на ногу. Тоже в белом.

Госпожа Мори поклонилась. Глубоко, медленно, как положено.

Выпрямилась. Посмотрела на меня долгим взглядом. Я увидела как узкие плечи её чуть опустились. Совсем немного. Тихий выдох.

— Нана, — сказала она. Только имя. На выдохе, как будто держала его в сухой груди всё время, пока меня не было. — Вы прибавили мне седых волос.

Мэй рядом закивала быстро-быстро.

Я хотела сказать что-нибудь. Что доехала. Что живая. Что простите. Но горло перехватило и я просто молча кивнула.

Прошла внутрь. Длинный тёмный коридор. Знакомый запах старого дерева, тёплых татами, чего-то варёного из дальней кухни.

Дом Наны Рэй. Мой дом — не мой дом. Чужое место, которое стало привычным, а привычное — почти своим.

Комната была такой, какой я её оставила. Свёрнутый футон в углу. Расписная ширма у стены. Низкий столик. Широкое окно в сад — те же карпы, та же тёмная вода, тот же мягкий мох.

Села на татами.

Раньше бы позвала О-Цуру.

— Мэй, — позвала я.

Шаги за дверью — быстрые, лёгкие, неровные. Дверь отъехала.

— Принеси бумагу, кисть и тушь.

Она кивнула. Убежала. Я слышала как торопливый топот удалился в другую сторону — не к кладовой, дальше, мимо, к кухне. Потом остановился. Потом развернулся. Потом — правильно, к кладовой. Вернулась быстро. Бесшумно поставила всё передо мной на низкий столик. Каменная тушечница, тонкая кисть, бумага — рисовая, хорошая, плотная.

Я посмотрела на тушечницу. Тушь не расплескала.

— Госпожа Мори хорошо тебя воспитала, — сказала я.

Мэй просияла. Вся — лицом, тёмными глазами, худыми плечами. Как бумажный фонарь, в который вдохнули живой огонь.

— Идти? — спросила шёпотом.

— Иди.

Дверь тихо закрылась.

Я осталась одна. Перед кистью, перед бумагой, перед пустым белым листом.

Растёрла тушь. Медленно, по кругу, как учили. Густая чёрная вода заполнила углубление в холодном камне.

Подняла кисть.

Теперь пишу не принцу. Теперь пишу будущему императору Японии. Человеку, который через несколько коротких недель сядет на Хризантемовый трон и получит безраздельную власть над всем — над каждым древним кланом, каждым закрытым архивом, каждым вписанным именем, каждой спрятанной тайной, которую берегли от чужих глаз.

Клан Хара. Их обширные земли, их преданные люди, их неоплаченные долги.

И Рэн. Где-то среди этих имён, этих старых бумаг.

Новый император может потянуть за любую нитку. Может открыть любой запечатанный свиток. Может спросить — и ему ответят. Обязаны ответить.

Я обмакнула кисть в чёрную тушь. Стряхнула лишнее.

И начала писать.

Конец первой книги!