class="p1">Пятьсот сорок три. Пятьсот сорок четыре.

Между ног все еще мокро. Липко. Неприятно теперь, когда жар ушел. Как после того, как описаешься во сне. Только я не описалась. Это другое. Стыдное. Непонятное.

Тысяча двести восемь. Тысяча двести девять.

Шаги в коридоре.

Замираю. Прислушиваюсь.

Тяжелые. Мужские. Кожаные подошвы — не гэта, не таби. Западные ботинки. Скрип на третьей половице. Пауза на седьмой. Он запоминает скрипучие места? Умный. Или опытный. В таких домах.

Приоткрываю сёдзи. Щелочка в палец шириной.

Он идет по коридору. Спиной ко мне. Широкие плечи. Прямая спина. Волосы собраны в хвост — аккуратно, ни одной выбившейся пряди. Хаори наброшено небрежно, полы развеваются при ходьбе.

Красивый. Невероятно красивый. Даже со спины.

Никаких рогов. Никаких крыльев. Обычный человек. Богатый, судя по одежде. Красивый, судя по... по всему.

Значит, привиделось. Тени от свечей. Игра света. Страх. Возбуждение. Все смешалось в голове, создало иллюзию.

Он доходит до конца коридора. Поворачивает. На мгновение вижу профиль — прямой нос, четкая линия подбородка. Никаких клыков. Обычные губы. Красивые губы.

Входная дверь открывается. Закрывается. Тихо, аккуратно. Чтобы не разбудить спящих.

Ушел.

Один.

А Нана?

Жду еще немного. Триста секунд. Триста одна. Триста две.

Тишина.

Может, она тоже ушла? Раньше, пока я сидела, тряслась, считала секунды? Но я бы услышала. Её поступь легкая, но деревянные гэта выдают. Цок-цок по половицам.

Встаю. Колени дрожат. Или это я вся дрожу?

Иду к дальней комнате. Медленно. Крадучись. Как вор. Хотя что я могу украсть? Что у меня могут украсть?

Восемнадцать шагов. Девятнадцать. Двадцать.

Сёдзи приоткрыта. Все та же щель. Заглядываю.

Нана лежит на футоне. На спине. Руки вдоль тела. Кимоно запахнуто — аккуратно, правильно. Волосы разметались по подушке — черный веер на белом шелке.

Спит?

— Госпожа? — шепчу. — Вам что-нибудь нужно?

Молчание.

Толкаю сёдзи. Входжу. На коленях — как учили. Как положено.

— Госпожа Нана?

Она не шевелится. Грудь не поднимается. Не опускается.

Подползаю ближе. Еще ближе.

Свеча догорает. Фитиль трещит. Тени пляшут по стенам — длинные, уродливые.

— Госпожа?

Протягиваю руку. Касаюсь её плеча. Холодное. Но она всегда была холодной. Холодные пальцы на моей родинке. Холодная улыбка.

Трясу. Легонько. Потом сильнее.

Голова безвольно мотается из стороны в сторону. Как у куклы. Как у той куклы, что была у меня в детстве. Или не у меня. Или не было детства.

Заглядываю в лицо.

Глаза открыты. Смотрят в потолок. Не моргают. В них отражается умирающее пламя свечи — два оранжевых блика в черной пустоте.

Рот приоткрыт. Чуть-чуть. Будто она хотела что-то сказать. Или вздохнуть. Но не успела.

На шее...

Приглядываюсь. Наклоняюсь ниже.

Две точки. Маленькие. Красные. Как уколы иглой. Или как...

Как укус.

Крови почти нет. Две капли засохли на белой коже. Как две божьи коровки на снегу.

Прикасаюсь пальцем к её щеке. Холодная. Холоднее, чем должна быть. Как рыба на льду. Как снег. Как смерть.

Мертва.

Нана Рэй мертва.

Самая красивая таю города лежит на дешевом футоне в захудалом борделе с двумя дырочками на шее.

Мертва.

Пытаюсь осознать. Не получается. Мозг отказывается складывать части в целое.

Вспоминаю её смех. Час назад? Два? Когда это было? Время спуталось, как нитки в корзине для шитья.

Вспоминаю, как она пила чай. Как брала в рот... Как откидывала голову...

Как он смотрел на меня красными глазами.

Демон.

Это не было иллюзией.

Открываю рот. Хочу закричать. Воздух входит в легкие — холодный, острый, режущий.

И кричу.

Долго. Пронзительно. Как кричат чайки над помойкой. Как кричат роженицы. Как кричат те, кто увидел смерть.

— АААААААААААААААА!

Голос чужой. Не мой. Слишком высокий. Слишком страшный.

— ПОМОГИТЕ! ПОМОГИТЕ! ОНА МЕРТВА!

Топот ног. Крики. Хлопанье дверей.

Первой прибегает Юки. Видит Нану. Кричит тоже. Потом Томоко. Потом остальные. Хор визга и воплей.

Последней приходит госпожа Мурасаки. В ночной юкате. Волосы растрепаны. Лицо помятое со сна, злое.

— Какого демона вы тут... — начинает она.

Видит Нану. Замолкает. Лицо меняется — из злого становится испуганным. Потом расчетливым.

— Все вон, — командует она. — Живо. В общую комнату. Сидеть тихо.

— Но госпожа, она же...

— Я сказала ВОН!

Выползаем. Юки всхлипывает. Томоко бормочет молитвы. Я молчу. Считаю шаги. Пятнадцать до общей комнаты. Шестнадцать. Семнадцать.

В голове — пустота. Белая, как лицо мертвой таю.

И только одна мысль бьется, как пойманная птица:

Я видела демона.

И демон видел меня.

Превращение в призрака

Превращение в призрака

Сидим в общей комнате. Сбились в кучу, как мокрые воробьи.

Юки всхлипывает раз в тридцать секунд, я считаю. Томоко перебирает четки, которых у нее нет, просто пальцы двигаются по воздуху. Рэйко грызет ногти. Остальные молчат.

Я считаю трещины на стене. Сорок три. Нет, сорок четыре. Та, похожая на реку, раздваивается внизу.

Время тянется. Или останавливается. В доме без часов трудно понять.

Госпожа Мурасаки возвращается через... час? Два? Вечность?

Лицо каменное. В руках палка бамбуковая. Та самая, для наказаний.

— В дальнюю комнату. Все. Живо.

Встаем. Ноги ватные. Идем гуськом. Я последняя. Считаю чужие затылки. Шесть.

Входим. Нана все там же — распластана на татами, как выброшенная на берег медуза. Кимоно распахнулось, обнажив бледную грудь с синеватыми венами.

Глаза госпожа Мурасаки прикрыла двумя медными монетами. Мелочь, а легче смотреть.

Но монеты уже сползли, и из-под полуприкрытых век виден мутный белок.

Юки начинает выть. Тонко, противно, как кошка в марте.

— Вой, — говорит госпожа Мурасаки. — Плачь. Рыдай. Скоро всех казнят. За смерть такой важной особы головы полетят, как сливы с дерева. Будут катиться по площади, и собаки будут их обнюхивать.

Томоко икает от страха. Рэйко бледнеет — и так белая от пудры, а теперь вообще как полотно.

Госпожа Мурасаки подходит ко мне. Палка свистит в воздухе. Раз! По плечу. Кожа сразу горит. Чувствую, как наливается кровью будущий синяк.

— Ты что натворила, дрянь?

Молчу. Что скажешь? Что видела демона? Что он пил её кровь? Что у него были красные глаза?

Два. По спине. Больнее.

— Говори, падаль! Что ты видела?

Молчу. Считаю удары. Три. Четыре. По ногам теперь.

— Молчишь? — Она опускает палку. Устала. Стара для битья. — Ладно. Потом разберемся. Если доживем до потом.

Поворачивается к остальным:

— Слушайте внимательно. Повторять не буду. Эта женщина — она машет на Нану — здесь не была. Никто её не видел. Не слышал. Мужчина снял комнату. Один. Пил всю ночь. Утром ушел. Ясно?

Кивают. Синхронно. Как куклы в театре.

— А если стражники спросят? — пищит