придет. В этой комнате даже смерть будет красивой.

Засыпаю. Или притворяюсь, что сплю. В чужой жизни трудно отличить сон от яви.

Снится колодец. На дне — не Нана. Я. В грубом хлопковом кимоно. С грязными ногтями. С непокрашенными губами.

А наверху, у края колодца, стоит Нана. В моем теле. Улыбается. И считает.

Раз — камень летит вниз.

Два — еще один.

Три — темнота.

Просыпаюсь от того, что кто-то трогает мое плечо. О-Цуру. В руках — кимоно. Другое. Вечернее.

— Пора готовиться, госпожа. Учителя ждут.

Пора. Пора учиться быть той, кем никогда не была.

Самой дорогой таю города.

Мертвой женщиной в живом теле.

Наной Рэй.

О-Цуру одевает меня с той же методичностью, что и утром. Но кимоно другое — бледно-лиловое, как сумерки. Простое на первый взгляд, но ткань дорогая — шелк такой тонкий, что просвечивает. На подоле — едва заметная вышивка. Ирисы? Нет, глицинии. Падающие вниз, как дождь.

— Для занятий, — поясняет О-Цуру, затягивая оби. — Госпожа Танака не любит яркие цвета. Говорит, отвлекают от движения.

Госпожа Танака. Учитель танцев. Запоминаю.

Шпильки простые — черное дерево без украшений. Но в каждой — маленькая жемчужина на конце. Настоящая. О-Цуру втыкает их в волосы — три штуки. Четвертую держит в зубах, раздумывает, потом убирает.

— Слишком много будет, — бормочет себе под нос. — Госпожа Танака скажет, что это не концерт.

Белые таби на ноги. Мягкие, новые. На большом пальце правой ноги — маленькая заплатка. Едва заметная. Но есть. Даже у Наны Рэй есть заштопанные носки? Или это О-Цуру экономит, не выбрасывает еще пригодные вещи?

Комната для занятий в другом крыле дома. Идем по галерее — солнце уже высоко, тени короткие. В саду садовник подстригает кусты. Тот же, что утром? Или другой? У него на спине — мокрое пятно в форме бабочки. Пот. Или просто совпадение.

Комната пустая. Совсем. Только татами на полу и зеркало на стене. Большое, во всю стену. В нем отражаюсь вся — от макушки до белых таби. Выгляжу... правильно. Как таю на репетиции. Может, это и есть я теперь?

Дверь открывается. Входит женщина.

Полная. Нет, толстая. Нет — огромная. Как три обычных женщины. Кимоно на ней натянуто, швы вот-вот лопнут. Лицо круглое, как полная луна. Подбородков три, может четыре — сливаются.

Но...

Идет она как дым. Как вода. Как что-то, что не имеет веса. Татами даже не скрипят под ней. А подо мной скрипели, хотя я в три раза легче.

— Поздно, — говорит она вместо приветствия. Голос неожиданно высокий, почти детский. — На пятнадцать минут. Пьянка?

— Я...

— Не оправдывайся. Тело не врет. Вижу по плечам — зажата. По шее — обезвожена. По глазам — не выспалась. Сколько часов?

Сколько я спала? Два? Три? Время спуталось.

— Неважно, — машет она рукой. Рука маленькая, изящная. Не соответствует телу. Как будто приставлена от другого человека. — Начнем с разминки. Помнишь первую позицию?

Не помню. Как я могу помнить?

Становлюсь в базовую стойку — ноги вместе, руки по швам. Как нас учили стоять в борделе, когда выбирают.

Госпожа Танака смеется. Смех булькающий, как вода в котле.

— Ты что, все забыла? Или прикидываешься? Ладно, с начала.

Показывает. Ноги чуть расставлены. Колени мягкие. Вес на подушечках пальцев. Руки... руки живут отдельной жизнью. Плывут в воздухе, как водоросли в воде.

Пытаюсь повторить. Неуклюже. Деревянно.

— Нет, нет, нет! — Она подходит, трогает мой локоть. Пальцы горячие, сухие. — Не ломай линию. Текучесть. Все должно течь. Как река. Как время. Как... а, что я тебе объясняю, ты же это знаешь.

Но я не знаю. Учусь заново. Краду движения глазами. Ворую позиции телом.

— Теперь первая фигура. "Ива на ветру". Помнишь?

Киваю. Вру.

Она показывает. И я забываю, что она толстая. Вижу только иву. Настоящую иву. Ветви клонятся, поднимаются, кружатся. Даже воздух вокруг нее движется иначе.

Пытаюсь. Руки вверх — ветви. Наклон — ветер гнет. Поворот — буря.

— Лучше, — говорит она. — Но считай правильно. Восемь тактов на поворот, не шесть. Ты всегда хорошо считала. Что, вчера голову пропила?

Считаю. Восемь. Поворот. Снова восемь. Наклон.

— Так-то лучше. Ритм у тебя хороший. Всегда был. Только тело зажато. Расслабься. Ты не на казни.

Хотя может и на казни. Замедленной.

Час проходит в движении. Учу — вспоминаю? — пять фигур. "Ива". "Журавль". "Опадающие лепестки". "Луна в воде". "Полет бабочки".

Последняя самая сложная. Руки — крылья. Но не машут, а трепещут. Мелкая дрожь. Считаю — тридцать два трепета на такт.

— Достаточно, — говорит госпожа Танака. — На сегодня хватит. Завтра в то же время. И не пей столько. Тело помнит каждую каплю саке.

Уходит. Плывет к двери. В дверях оборачивается:

— И еще. Что бы ты ни делала вчера ночью — больше не делай.

Входит О-Цуру.

— Учитель музыки ждет, госпожа.

Иду за ней. В другую комнату. Там — сямисэн на подставке. Красивый инструмент. Гриф из черного дерева. Струны новые, блестят.

Учитель музыки — мужчина. Старый. Слепой. Глаза затянуты белой пленкой. Но голову поворачивает точно в мою сторону, когда вхожу.

— Опоздание, — говорит он. — Слышу по походке. Спешишь. Значит, опоздала.

Сажусь напротив. Беру сямисэн. Тяжелый. Непривычный.

— Играй, — командует он.

Трогаю струны. Звук резкий, фальшивый.

— Забыла? — спрашивает он. — Или притворяешься?

Что все спрашивают одно и то же?

— Давай с простого. Гамма. До-ре-ми.

Играю. Криво, но играю. Пальцы помнят что-то. Не мои воспоминания. Мышечная память? От грима? От превращения?

— Сносно, — говорит старик. — Теперь "Вечернюю песню". Помнишь?

Не помню. Но пальцы двигаются. Медленно. Неуверенно. Но мелодия рождается. Грустная. Красивая. О чем-то потерянном.

— Играешь, как пьяная, — ворчит старик. — Но ритм держишь. Это главное. Мелодию можно сфальшивить. Ритм — нельзя.

Еще час. Гаммы. Песни. Упражнения. Пальцы болят. На подушечках — красные полосы от струн.

Потом — массажистка. Молодая женщина с сильными руками. Молча раздевает меня. Укладывает на живот. Мнет спину. Больно. Но боль правильная — выпускает зажимы.

На спине у меня синяки. Чувствую, как её пальцы обходят их. Старые шрамы. Тонкие линии. От чего? От палки госпожи Мурасаки? Нет, эти старше. Глубже.

— Напряжение в пояснице, — говорит массажистка. — Вчера перестаралась?

Что все знают про вчера?

Молчу. Она мнет дальше. Считаю нажатия. Двадцать на правую лопатку. Двадцать на левую. Симметрия.

Потом снова О-Цуру. Снова одевание. Но теперь — серьезное.

Черное кимоно. Строгое. Дорогое. На спине — золотая вышивка. Дракон? Нет, феникс. Красный оби. Как кровь. Как предупреждение.

Грим. Не такой белый, как вчера. Естественнее. Но все равно маска. Губы