разобрать. Оби — темно-синий с серебряной нитью.

— Достаточно скромно для траура по молодости госпожи Ивасаки, достаточно дорого, чтобы показать ваш статус, — комментирует О-Цуру, затягивая пояс.

Траур по молодости. Изящное оскорбление.

Волосы она собирает просто — низкий пучок, три шпильки. Одна с жемчужиной, две простые серебряные.

— Готово. Кадзу уже ждет у ворот.

Кадзу. Имя рикши. То есть того мужчины с отсутствующим мизинцем, который утром... Нет, это кто-то другой. У утреннего все пальцы были на месте. Я считала, когда он помогал мне сесть.

Идем к воротам. Вечер опускается на сад. Тени длинные, тянутся через дорожки, как черные реки. Карпы в пруду уже не видны — только круги на воде выдают их присутствие.

У ворот — рикша. Тот же, утренний. Но теперь знаю его имя. Кадзу. Простое имя для простого человека.

— Кадзу-сан, — обращается к нему О-Цуру. Уважительно, но без подобострастия. — В чайный дом госпожи Ивасаки. Ненадолго.

Он кланяется. На лбу — испарина, хотя вечер прохладный. Бегал? Или нервничает?

— Конечно, О-Цуру-сан. Я знаю дорогу.

Помогает мне сесть. Руки сильные, но осторожные. Как будто боится сломать. На левой руке — мозоль между большим и указательным пальцами. Свежая. От оглобель?

Устраиваюсь на подушках. Они еще хранят дневное тепло. Приятно после прохлады вечера.

Кадзу берется за оглобли. Мышцы на руках напрягаются — вижу даже через грубую ткань рабочего кимоно.

— Готовы, госпожа?

Киваю. Хотя он не видит — смотрит вперед.

Срывается с места. Бежит ровно, размеренно. Считаю его шаги — раз-два, раз-два. Ритмично, как биение сердца. Или как тиканье часов, отмеряющих время моей новой жизни.

Чайный дом госпожи Ивасаки — куда он везет меня? Что меня там ждет? Еще одна проверка? Еще одна ложь?

Улицы вечернего города проплывают мимо. Фонари уже зажжены — желтые глаза во тьме. Люди спешат домой. День закончен для честных тружеников.

Для таю вроде Наны Рэй — вечер только начинается.

И я еще не знаю, чем он закончится.

Но считаю шаги Кадзу. Двести. Триста. Четыреста.

Каждый шаг уносит меня дальше от Мики.

Каждый шаг делает меня больше Наной.

Скоро от меня ничего не останется.

Только красивая ложь в дорогом кимоно.

Рикша останавливается у неприметного входа. Не главные ворота — боковые, для особых гостей. Или для тайных визитов.

Кадзу опускает оглобли, оборачивается. Вытирает пот со лба рукавом. На шее — пульсирующая венка. Считаю удары — семьдесят в минуту. Нормальный пульс после бега.

— Приехали, госпожа.

Помогает выйти. Его рука дрожит слегка, когда касается моей. Усталость? Или что-то другое?

— Кадзу-сан, — говорю внезапно. Сама не знаю зачем. — Вы давно возите... меня?

Он моргает. Удивлен вопросом.

— Три года, госпожа. С тех пор как прежний рикша... заболел.

Заболел. Или умер? В его голосе что-то недоговоренное.

— Вы хороший рикша, — говорю. — Бегаете ровно.

Он краснеет. Даже в сумерках вижу — уши становятся алыми.

— Благодарю, госпожа. Вы очень добры.

Добра? Нана была добра к слугам? Или это я, Мики, просачиваюсь через маску?

Дверь открывается. Служанка — пожилая, с лицом как сушеная слива. Кланяется низко, но в поклоне чувствуется формальность, не искренность.

— Госпожа Нана. Вас ждут.

Не "госпожа Ивасаки ждет". Просто "вас ждут". Странно.

Вхожу. Чайный дом внутри темнее, чем ожидала. Светильники горят не везде — экономят масло? Или специально создают интимную атмосферу?

Служанка ведет меня не в главный зал. Сворачиваем в коридор. Узкий, с низким потолком. Пахнет старым деревом и чем-то сладковатым. Благовония? Нет, другое. Знакомое. Что?

Проходим мимо внутреннего дворика. Маленький, заросший. В центре — каменный фонарь, покрытый мхом. Погашен. Или никогда не зажигают. В углу — куст камелий. Цветы опали, остались только темные листья. Считаю опавшие лепестки на земле — двенадцать белых, три розовых.

— Сюда, госпожа, — служанка останавливается у двери в конце коридора. Понижает голос, наклоняется ближе. От нее пахнет рисовым вином и соленой рыбой. — Вас ожидает особый гость. Очень особый.

В её голосе — заговорщицкие нотки. И что-то еще. Зависть? Страх?

Открывает дверь, жестом приглашает войти.

Комната маленькая. Одно окно, забранное решеткой. Свеча на столе — одна, толстая, оплывшая. Тени пляшут на стенах, как живые.

И он.

Сидит спиной к двери, но узнаю сразу. Форма головы. Линия плеч. Манера держать спину — идеально прямо, как танцор или воин.

Медленно поворачивается.

Сердце проваливается куда-то в живот, потом в колени, потом вообще исчезает.

Тот самый мужчина. Из борделя. Который дал монету. Который пил кровь Наны. Который превратился в существо с красными глазами.

Но сейчас он просто красив. Нет — красота слишком простое слово. Он совершенен, как статуя будды в главном храме. Как первый снег на горе Фудзи. Как смерть в шелковом кимоно.

Лицо все то же — вырезанное из слоновой кости. Или из лунного света. Скулы острые, можно порезаться взглядом. Глаза темные, но в глубине — красные искры? Или свеча отражается? Ресницы длинные, густые — тени на щеках, как веера.

Губы. Эти губы видела на шее Наны. Розовые. Полные. Верхняя с идеальным изгибом, как лук для стрельбы. Нижняя чуть полнее — хочется коснуться, проверить, настоящая ли.

Волосы распущены — против всех правил для мужчины. Черные, блестящие, как вороново крыло. Доходят до плеч. Одна прядь падает на глаза — он откидывает её движением, от которого перехватывает дыхание.

На нем простое черное кимоно. Без украшений. Но ткань дорогая — шелк струится, как черная вода. Ворот приоткрыт — вижу ключицы, изгиб шеи. Кожа бледная, гладкая. Слишком гладкая для мужчины. Как будто он сделан из другого материала, чем обычные люди.

Встает. Плавно, как дым поднимается. Высокий — я должна задрать голову, чтобы смотреть в лицо.

— Нана, — говорит он.

Голос. Этот голос вчера шептал что-то Нане перед смертью. Низкий, бархатный, с легкой хрипотцой. Голос, от которого мурашки бегут по спине — то ли от страха, то ли от чего-то другого.

Делает шаг ко мне.

Я отступаю. Спиной упираюсь в дверь. Закрыта. Когда успела закрыться?

Он усмехается. Уголок губ приподнимается — минимальное движение, но меняет все лицо. Из совершенного становится опасным.

— Боишься? — спрашивает. Еще шаг. — Правильно боишься.

Ворон

Ворон

— Боишься? — спрашивает он, не двигаясь с места. В голосе — удовлетворение. — Правильно боишься.

Молчу. Считаю удары сердца — пятнадцать за десять секунд. Слишком быстро.

— Я ждал тебя вчера, — говорит он. Голос меняется. Становится холоднее. Жестче. — Три часа. В той комнате. Ты знаешь какой.

Не знаю. Но киваю. Нана знала бы.

— Важный клиент? — Он