и Евлах. Эривань занял Шукри-паша, которого сопровождал Наджафбек Гусейн-заде. Став вице-губернатором, он организовал погромы в армянской части города. Весть об этом дошла до предгорий Арарата, где сосредоточил свои силы генерал-майор Озонян, которого называли Андроником. Бывший генерал баратовского корпуса, ставший союзником Денстервиля, он разбил турецкие войска и занялся уничтожением мусульманских сел.

В Елизаветполе беззастенчиво и ловко «работал» Нури-паша. В Евлах прибыл крупный турецкий отряд — более семи тысяч солдат. Среди офицеров — не только турки, но немцы и белые. За всем этим угадывались далеко идущие намерения. Барон сообщал, что турки стремятся превратить Елизаветпольский уезд в свой вилайет с собственным административным аппаратом. Первым шагом в этом направлении было создание Гянджинской губернии.

Дальнейшие шаги задерживались — мешал мусульманский национальный совет, находившийся под влиянием Мамед Эмина. Нури-паша требовал ликвидации совета, его горячо поддерживал Ризабек Селимбеков. Барон считал этого короля цветов, выращивающего орхидеи и с пренебрежением говорящего о политике, одним из самых доверенных людей Энвер-паши, резидентом по Азербайджану…

Мамед Эмин отлично понимал, что идет против течения. Однако, выступая перед внушительным меджлисом, спешно созванным Нури-пашой, он постарался внушить залу тревогу за судьбы азербайджанского народа. Его слушали. Слушали все эти беки, ханы, полковники и генералы, целое полчище принцев — отпрысков Каджара. Но от этой тишины в зале веяло холодом и снисходительностью — вежливая дань авторитету главы мусаватской партии, его уму и прошлым заслугам. А иттихадисты — правое крыло панисламистов — вообще не желали его слушать.

Мамед Эмин, обладавший редкой интуицией, держался с достоинством. Когда он шел по проходу, поглаживая седую прядь над багровым от волнения лбом, многие в зале переглянулись. Положим, здесь, в Гяндже, с ним можно не очень считаться, но разве он не остается лидером партии? Настораживало и то, что Мамед Эмин вежливо, но решительно отклонил приглашение самого Нури-паши «осчастливить своим присутствием» званый вечер, сообщив, что в тот же день отбывает в Баку. Попробовали в перерыве хоть что-то выудить у секретаря партии Аббас Кули. Секретарь, не разжимая тонких губ, лишь пожал плечами.

Да, можно было лишить Мамед Эмина поста председателя, но даже противникам приходилось считаться с авторитетом признанного лидера партии. Все ждали, что в речи он непременно коснется недобрым словом новоявленного председателя. Они не прочь были раздуть неминуемую ссору Мамед Эмина с ханом Хойским. Однако Расул-заде снова обманул ожидания. Он с сочувствием отозвался о тяжелой ответственности, возложенной на Фатали-хана и призвал к единству.

В зале волновались. Нури-паша покинул собрание, чем-то явно озабоченный. Мамед Эмин, прощаясь, публично пожал руку Фатали-хану Хойскому…

Над разогревшимися крышами Гянджи повеяло, наконец, вечерней прохладой, ароматами остывшей степи, горячего чурека, раскаленных самоварных угольков.

Вестибюль губернаторского дворца заполнялся гостями. Отражаясь в сверкающей глади паркета, медленно плыла по кругу людская карусель. Можно было подумать, что все заняты лишь одним — предвкушением праздничного ужина.

Ужин и в самом деле был хорош. Но Ферик Нури-паша упорно хмурился, с подчеркнутой вежливостью отвечая на любезности Фатали-хана. Только неугомонный Ризабек Селимбеков, живо жестикулируя, говорил и говорил, будто не замечая молчания Нури-паши.

На него посматривали. Смуглое под красной феской лицо с резкими, жесткой лепки, чертами, как и непостижимо стремительная карьера, привлекали многих. Взлет генерала объясняли влиянием младшего брата, некоронованного султана Турции Энвер-паши, которому, дескать, выгодно было двигать старшего и заодно держать подальше от Стамбула.

Но говорили и другое. Нури-паша обладает несравненными талантами в сфере интриг и шпионажа, что он, совершенно не выносящий крови и ран, блестяще владеет искусством организации погромов. Именно поэтому ему придан целый корпус пантюркистских эмиссаров, разведчиков и диверсантов, которые все глубже проникают в Азербайджан и Дагестан.

Отсвет загадочной личности Нури-паши лежал и на его собеседниках. Впрочем, знающие люди и без того с интересом поглядывали на Селимбекова, повторяя его знаменитые слова: «Ах, не говорите мне о политике! Мое дело — цветы». Мамед Эмина он ненавидел и лишь ждал случая. Но и сегодня, когда случай как будто представился, он промолчал. Цветы приучили его к терпению и осторожности…

О Фатали-хане Хойском говорили, что в Гянджу он попал из персидской провинции Хой, что ханское происхождение его весьма сомнительно, что при царе он был просто присяжным поверенным. Любопытно, однако, что Мамед Эмин, не очень-то благоволивший Фатали-хану, не однажды пытался использовать эту фигуру в сложных политических ходах. Как-то Мамед Эмин бросил в запальчивости, что единственное достоинство хана Хойского — твердолобость.

— Не понимаю, господа, — продолжал оправдываться Ризабек, — в чем мы виноваты? Аллах свидетель, я всей душой почитаю уважаемого Мамед Эмина. Но его сегодняшняя речь! Уму непостижимо. Позволить себе такое! — Он покосился на Фатали-хана. — Назвать Азербайджан малым ребенком, которому грозит гибель. К примеру, вы, дорогой Фатали-хан… Вы поняли, что он сказал о вас?

Фатали-хан чуть заметно кивнул.

— Да, Ризабек, понял.

Ризабек не почувствовал, что Хойский насторожился и упорно пытался разговорить собеседников.

— Я понимаю, он раздражен, устал от неудач. Но кому, собственно, сейчас легко? Большевики оторвали нас от родных гнезд, натравили армян на мусульман… Ужас! — Он истерически вскинул руки. — Я плохо разбираюсь в политике и не член партии. Что нам, беспартийным, нужно? Покой. Порядок. Уважение к законам предков. А тут упреки, угрозы… Да кто нам может угрожать, когда за нами великая Турция! Непоколебимая Германия! Не так ли, эфенди Ферик?

Генерал, заложив руки за спину, отошел от окна. Его твердо сжатые губы тронула едва заметная улыбка.

— Мы, турки, лишь исполняем свой долг. Свой долг единоверцев, Ризабек. Думаю, не следует так переживать из-за не совсем обдуманного заявления Расул-заде.

— Чего вы хотите, господин Ризабек? — вмешался хан Хойский. — Вы так откровенно радуетесь роспуску национального совета. Неужели только потому, что его возглавлял Расул-заде?

Ризабек изобразил удивление.

— О, вы меня неправильно поняли. Мудрость Мамед Эмина…

Фатали-хан замедлил шаг, и оказавшись за спиной генерала, спросил в упор:

— Вы хотели бы вернуться в Баку?

— Разумеется. И не сомневаюсь…

— В таком случае, — холодно, свистящим шепотом оборвал Фатали-хан, — я не советовал бы вам так (это «так» прозвучало почти угрожающе) склонять имя лидера партии, в которой я имею честь состоять, гос-по-дин Селимбеков.

Генерал сделал вид, что не слышал этого напряженного диалога.

— Господа, эфендиляр. Мне кажется, перерыв затянулся. Не угодно ли вам, господин Хойский, продолжить заседание. Огласить имена членов нового правительства?

Хойский побледнел. Он всегда бледнел в минуты напряжения или растерянности.

— Мне? Но я… Я не имею полномочий премьера.

Нури-паша чуть склонил голову, увенчанную феской.

— Да, но скоро вы их получите. Надеюсь, вы не возражаете против наших рекомендаций?

— Понятно, генерал.

Фатали-хан щелкнул каблуками. Деловито зазвонил колокольчик, возвещая конец перерыва.