class="p1">Провожали Мамед Эмина лишь несколько близких друзей. Но и те ушли, не дожидаясь отхода поезда. Чтоб не видеть эту быстро таявшую группу, Мамед Эмин задернул занавеску, выбрал место в затененном углу. Даже для них он не представляет интереса. Что-то ироде мертвого льва, который все-таки лучше живой собаки… Сегодня вечером они будут голосовать за новое правительство Хойского.

Что ж, он не обманывался насчет коллег по партии. Ограниченные, косные, они нередко острили за спиной по поводу его, Мамед Эмина, интеллигентности: «Наш просвещенный председатель…» Неужели им ближе чванливый Исмаилхан Зиатханов — мастер убийств и насилий, в промежутках между кровавыми расправами ревностно творивший намаз?

Если бы большевик Ленин не был блестящим философом и экономистом, вряд ли ему удалось бы повести за собой интеллигентных соратников, многомиллионный народ России. Распустить национальный совет, не посоветовавшись с Мамед Эмином, его создателем! Стадо, оставшееся без пастуха. Безмозглые авантюристы, ослепленные алой феской Нури-паши. И все во имя «народа». Несчастный, сбитый с толку, продаваемый и предаваемый народ… Ох, как прав Нариманбек. Как он прав. Но обратной дороги нет.

Мамед Эмин вздохнул. Аббас Кули осторожно дотронулся до его руки.

— Может быть, лучше лечь? Вам нехорошо?

Расул-заде ничего не ответил. Светлые глаза упорно смотрели на спутника. От этого напряженного, немигающего взгляда Аббас Кули стало не по себе. Он с усилием отвел взгляд, повернулся к окну.

Больше часа в одном купе, а он молчит. Будто случайные попутчики, с обидой думал он, с завистью прислушиваясь к оживленному говору за стенкой. Всегда так. Не поймешь, слышит он тебя или думает о своем. А ведь сколько лет вместе! Все думают, что он, секретарь партии, знает своего председателя вдоль и поперек. «Да, конечно», — подтверждал он. Но это неправда. За годы работы Аббас Кули убедился, что председатель доверяет ему, даже по-своему дорожит. Насколько он, вообще, может кем-либо дорожить… Однако он ничего не может предугадать, проникнуть сквозь неизменную маску сдержанной деловитости.

Почему он молчит второй час? Вспоминает свое выступление? Думает о том, что ждет их в Баку? Жалеет, что затеял этот никому не нужный отчет в провале, последствия которого и так очевидны? Чего собственно добивался он этой встречей в Гяндже? Скорее всего опасался, что его сочтут трусом, ушедшим от ответственности. А они — все эти Хойские, Рафибековы, Хасмамедовы — с нетерпением ждали, когда он кончит, речь его была для них, как затянувшаяся молитва над покойником. Кажется, заснул…

— Вы не помните, милейший, — негромко спросил Мамед Эмин, — кто из русских писателей сказал, что воровство — это честолюбие, призвание, фантазия, изобретательность? И вдохновение?

Кязим-заде качнулся вперед, с усилием стряхивая дремотное бездумье. «Не спит. Слава аллаху, заговорил. Вопрос, как всегда, неожиданный. Причем тут воровство?»

— Нет. Не помню.

Мамед Эмин продолжал, не поднимая темных, чуть подрагивающих век.

— Ничего подобного я в них не обнаружил. В тех, кто остался в Гяндже. Мелочь. Все на поверхности. Своя шкура. Свой живот. Свой карман. А я всегда считал, что партия сильна идеями, идеалами, высокой целью…

Зачем он говорит эти красивые слова? Идеи — это хорошо. Но к идеям и к высокой цели нужны миллионы, которых у него нет и никогда не было. Маленький одноэтажный домишко в Баку. Ничего, кроме светлой головы не унаследовал от предков…

— Да-да… У вас хорошо прозвучало, — сказал он вслух, — что Азербайджан — новорожденное политическое дитя, что его еще нужно довести до совершеннолетия. Точно и образно.

Бронзовое лицо Мамед Эмина оживилось.

— Им этого не понять. Но я всегда верен себе, Аббас Кули. Да, у меня нет счета в банке. И розовых плантаций нет. Но ни за какие миллионы я не пойду на народ со штыками. Это мой народ.

«Не хватало, чтобы он читал мысли», — Аббас Кули отвел взгляд в сторону.

— Никогда не пойду. Когда-нибудь, когда нас не будет и сегодняшний день станет историей, нас будут судить совсем другие люди. Так вот Мамеда Эмина Расул-заде в этом никто не обвинит. В ошибках — да. А в этом…

И вдруг Аббас Кули почувствовал жалость. Да, жалость к этому седому, страдающему бессонницей человеку. Только сейчас он понял, какая боль скрыта за внешней невозмутимостью, как пристрастно и жестко судит он каждый свой шаг по пути к поражению…

Вам худо, почтенный. Очень худо, думал Аббас Кули, дрожа от обиды за этого умного, гордого, дальновидного человека. Ему хотелось говорить, спорить, доказывать, что все не так. — Зачем вы позволили себе (он даже мысленно не смел обратиться к Мамед Эмину на «ты») этот поклон хану Хойскому? У меня в портфеле запись вашей последней речи. Запись, которую я должен сохранить для истории. Вы сказали: «Под тяжестью возложенной на него ответственности выступает сейчас перед вами Фатали-хан Хойский. Вы видели его лицо? Никто и никогда не видел его таким. Ему необходимо ваше доверие в этот грозный момент битвы…» И дальше, «Уход со сцены учреждения, бывшего отчасти народным представительством во временной столице Азербайджана Гяндже, — это отступление демократии и успех реакционных сил…» Хан Хойский побледнел, услышав замечание Нури-паши. Тот велел быстрее «кончать болтовню». Это о вашей речи, дорогой Мамед Эмин. А Хойский побледнел не столько от ответственности, сколько от страха перед новым повелителем. Но вам, дорогой Мамед Эмин, я этого никогда не скажу. Я искренне ценю ваш ум, ваши высокие идеалы…

— Не согласны? — Мамед Эмин снова в упор посмотрел на секретаря.

Аббас Кули встал.

— Хочу закрыть окно. Дует.

Он снял пиджак, лег и решительно повернулся к стене.

Глава X. Два комиссара

Положение с продовольствием в Баку все ухудшалось. В мае и июне лидеры меньшевиков, эсеров и дашнаков провели несколько заседаний по этому вопросу, вынося резолюции, которые могли привести лишь к подрыву авторитета Бакинской Коммуны.

Баксовнарком закупал много хлеба. Но в продовольственной директории засели враги. Они делали все, чтобы сорвать поставки. Васин (впоследствии он сыграет немалую роль в гибели Коммуны), которого командировали для заготовки хлеба на Мугань, вернулся ни с чем.

Баксовнарком вынужден был расформировать продовольственную директорию и сместить наркома Цибульского. Этот важнейший участок поручен был Джапаридзе. Он провел ряд радикальных мер, но недостаток продовольствия оставался проблемой номер один. Контрреволюция отлично понимала, что голод — самый сильный ее союзник в борьбе.

Но Баксовнарком это тоже понимал. Была проведена национализация нефтяных промыслов, торгового флота, банков. Саботажников выслали из города.

В начале июня председатель Военно-революционного комитета Кавказской Красной Армии и комиссар Баксовнаркома Григорий Корганов докладывал Степану Шаумяну.

1. Ленкорань взята. Банды ханши Талышинской рассеяны.