старались сыграть крупного политического деятеля, вы всего лишь авантюрист. И мелковатый. Ну? Вы мне, или я вам расскажу о тех, кто бывал у вас, и о тех, кого обрабатывали вы? И о тех, наконец, кого развлекала ваша супруга.

— Вы не смеете, — дернулся Ермаков.

— Нет, я смею, Александр Андреевич. Потому что, в отличие от вас, я — революционер, и защита пролетарской революций для меня дело святое. — Он обернулся к Карабаглы. — Материалы на Джунковского.

— Готовы, товарищ нарком.

Алеша открыл папку, полистал бумаги.

— Итак, Ермаков, слушайте. Ваш покровитель Джунковский Евгений Петрович, с которым вы заранее праздновали победу…

Ермаков вздрогнул, опустил глаза.

— Так вот, Джунковский — действительный статский советник. Монархист. Двоюродный брат бывшего помощника бывшего его императорского высочества великого князя Николая Николаевича, сенатора, егермейстера Николая Федоровича Джунковского. Далее — он агент Денстервиля. Достаточно или еще рассказать о последней встрече? А может, напомнить вам, как и через кого вы собирались осуществить арест Шаумяна?

Ермаков обмяк. Вся выстроенная им схема поведения, тщательно обдуманные ответы показались ему наивными. И еще он подумал, что рискованная игра, в которую он ввязался, вряд ли принесла бы что-то лично ему. Выиграл бы не он, а этот мерзавец Джунковский, который, конечно, успел удрать. Похоже, Теремок раскрыт. Остается? Остается одно: держаться с достоинством.

— Вы не должны так, — хрипло, превозмогая тошноту, сказал Ермаков. — Я готов к допросу, а не… не к оскорблениям. Я депутат Баксовдепа, капитан второго ранга. Это произвол.

— Ну-ну, — Джапаридзе подался вперед. — Достоинство? А ведь было, Ермаков, достоинство. Было. Я помню вашу речь перед матросами. Вы говорили о верности революции. Клеймили предателей. Пре-да-телей! И если бы сейчас вы так же прямо отстаивали свои идеи, свое право на борьбу с нами, я бы стал честно спорить. Я мог бы уважать вас.

— Вы обязаны выслушать. Моя биография, моя служба на «Ардагане»… Преданность… У меня прочное алиби.

Джапаридзе с силой опустил руки на стол.

— Алиби не будет. Ни теперь, ни через десять, ни через пятьдесят лет, Ермаков. К тому времени у советского государства будет своя история. Героическая история. За нее сегодня мы платим кровью, и она будет, Ермаков. Я в это верю, слышите? В этой истории останутся и следы вашего… алиби, как отпечатки пальцев фальшивомонетчика. Когда вы там, на своей конспиративной квартире в Теремке, подсчитывали свои силы, оружие, патроны, вы не учли главного — этой нашей веры. Шаумяна, Азизбекова, Фиолетова, моей. Алиби не будет, Ермаков. Ни у вас, ни у ваших сообщников — таких, как монархист Дегтяревский. Да, он тоже арестован.

Александр Андреевич опустил голову и пролепетал невнятно:

— Я готов ответить. Если вас интересует…

Алеша посмотрел на часы, небрежно толкнул к Ермакову стопку его жалоб.

— Не интересует. — Кинул Карабаглы: — Допросите еще раз Светлану Ермакову-Докучаеву. Если понадобится — организуйте очную ставку. Мне с господином Ермаковым говорить не о чем.

Услышав за спиной шаги конвоира, Ермаков тяжело поднялся и, ловя ртом воздух, протянулся к графину с водой. Исламбек молча подвинул ему хрустальный стакан с отбитым краем. И Ермаков увидел вдруг холеную руку Джунковского, такой же вот стакан с шампанским, поднесенный к губам жены, ясно увидел ее вскинутое дразнящее лицо… Боже, какая низость!

Как только арестованного увели, Исламбек поспешил за Джапаридзе. Нашел его у подъезда. Джапаридзе ждал машину, рассматривая свою мокрую от дождя ладонь.

— Извините, — сказал Исламбек торопливо.

— Что еще случилось? — Джапаридзе с видимым сожалением отряхнул руку.

— Понимаете… Я, конечно, не имею права отказываться. Но лучше, если второй допрос Ермаковой проведет Бехбуд Шахтахтинский. Я не могу видеть слез. Он ведь профессиональный следователь, товарищ Джапаридзе. Опыта у меня нет. И опять начнутся женские штучки. Я час бился, пока она назвала Теремок, а дальше…

Джапаридзе сочувственно покивал головой.

— Рад бы, Исламбек, но у Бехбуда дел по горло. Еще мартовская история. Что касается твоих способностей, то, пожалуйста, не скромничай. Думаешь, Теремок мало значит? Ты еще сам не знаешь, что можешь. Надо учиться, ты — чекист. Раскручивай клубок до конца, а насчет женских штучек… Что ж, держи ухо востро. Дама она весьма приятная. И отличная актриса.

— Понятно, товарищ нарком.

— Давай, Ислам. Защищай революцию.

Джапаридзе уехал. Когда Исламбек вернулся, в кабинете уже ждала Ермакова. В этой поблекшей, с блуждающими глазами женщине трудно было узнать Светлану. Не ожидая приглашения, она села на стул и упрямо смотрела мимо Исламбека.

— Может быть, вы, наконец, объясните, — она трагически вскинула брови, — чем я так прогневала Советскую власть? Неужели дошло до того, что начали арестовывать женщин? И зачем тут конвоир с оружием? Это угроза?

Карабаглы взглянул на Аслана. Аслан поклонился и вышел. Исламбек долго молчал.

— Я должен еще раз допросить вас, — сказал он просто. — Но из уважения к вам, женщине, я нарушу правила. Если угодно, задайте вопросы вы. Я постараюсь на них ответить.

Такого оборота Светлана не ожидала. Она приготовилась к крикам, оскорблениям, унизительным намекам. Что это: ловушка?

— Я жду, Светлана Тихоновна, — спокойно произнес он. — Не будем терять времени.

— У меня нет вопросов. Пожалуйста, делайте свое дело. Ведь за муки, которые вы причиняете мне, вас ждет награда.

Исламбек нахмурился. Начинаются штучки.

— Зря вы играете в слова. Ваши муки никому не нужны. Наше дело — оградить республику от ножей, нацеленных ей в спину.

— Но при чем здесь я? Я женщина и совсем не политик. И уж тем более не «контра», как у вас выражаются. За что же меня арестовали, за что?

Исламбек долго искал короткий и точный ответ на этот прямой вопрос, но так и не нашел.

— За контрреволюционную деятельность.

— Я? — Она вскочила со стула.

— Не надо сцен, Ермакова. На меня это не действует. Я знал вашего отца, капитана первого ранга. Он часто бывал у нас дома и восторженно рассказывал о веселой и шаловливой девочке. — Светлана закрыла лицо руками. — Это было совсем недавно. Он вас очень любил, ваш отец. Называл умницей. И очень переживал, что вы в восемнадцать лет вышли замуж за капитана третьего ранга Ермакова. Если я не ошибаюсь, капитану тогда уже было лет сорок.

— Вы… вы… — забормотала она. — Это вас не касается.

— Пожалуй. Но мне было по-человечески интересно, кем стала умная и счастливая девочка? Наверно, вам были неприятны встречи со мной. Вы всегда старались уйти. Почему? Я видел, как смотрят на вас мужчины. В общем, не совсем деликатно. А вам это, видимо, нравилось, и скрываться от них вы не торопились.

Я думал… Неужто я внушаю вам страх только потому, что я «красный», как называют нас. Но