Через час Голубицкий подъехал на фаэтоне к воротам Теремка. Супруги Ермаковы уже ждали.

Джунковский почувствовал облегчение. Пусть Голубицкий их проводит и вернется. Если с Ермаковыми все будет в порядке, значит происшествие в Мулен Руж не имело последствий и Сомов не признался. Возможно, еще удастся использовать замешательство властей и склонить делегатов на свою сторону. Пусть арестовать Шаумяна сразу не удалось. Остается митинг. Решение об аресте примут делегаты.

Беспокойство Джунковского передалось хозяевам. Роняя посуду, они поспешно убирали все со стола, бегали к окнам. Светлело. По Станиславской началось движение. Шли войска. Ехали грузовики и фаэтоны. Зазвонил телефон. Джунковский вздрогнул. В комнату вбежали Дегтяревские, застыли в ожидании. Евгений Петрович взял трубку:

— Да-да, Дмитрий Афанасьевич. Это я. Ну… Ясно, ясно. Действуйте, голубчик. — Он повесил трубку, улыбнулся хозяйке. — Господа, все хорошо. Сейчас подъедет подпоручик Голубицкий. Передайте, чтобы он ждал меня здесь. Я заеду в гостиницу и скоро вернусь. «Ундервуд», пожалуйста, в подвал. Машинка нам еще понадобится.

— Не извольте беспокоиться, Евгений Петрович. Все будет сделано, — заверила хозяйка.

Но хозяин дома не был таким легковерным. Он видел, как напряжен Джунковский, как он торопится уйти.

Джунковский огляделся, свернул за угол. Долго шел пешком, пока не показался извозчик. Не торгуясь, сунул крупную купюру, прыгнул на подножку.

— В Кишлы. Очень спешу. Гони, голубчик, гони.

Супруги Ермаковы сошли с фаэтона раньше, за два угла от дома.

— Господа, — попросил Голубицкий, — как только войдете в квартиру и убедитесь, что все в порядке, откройте окно. Пусть Светлана Тихоновна махнет платком. Я буду медленно ехать по той стороне улицы.

— А в чем дело? — Ермаков насторожился.

Голубицкий пожал плечами.

— Осторожность, сударь. Элементарная осторожность. Велел Евгений Петрович.

Светлана презрительно фыркнула.

— Все как в романе с сыщиками! Столько предосторожностей из-за того, что арестован один пьяный дурак. Глупо!

Ермаков изумился.

— Светлана, милая, что это значит? Почему ты так раздраженно разговариваешь с господином Голубицким?

— Ах, Саша. Все ваши бесконечные совещания — воздушные замки, не больше. Умоляю, идем скорее домой. Я устала, устала от всего. — Она тяжело оперлась на руку мужа и, проводив взглядом Голубицкого, добавила негромко: — Знаешь, когда Евгений Петрович услышал, что арестован Сомов, на нем лица не было. Вот не думала, что человек, рассуждающий с апломбом, может так праздновать труса. Куда ни шло, когда боится женщина…

— Светлана, ты многого не знаешь. Речь идет не только о Джунковском, о всей организации.

— Возможно. Я все думаю о вчерашней истории. Если бы красные догадались, что их агента усыпили мы, это могло плохо кончиться.

— Не спеши с выводами, цыплят по осени считают. Дотянуть бы до митинга, там все изменится…

— Перестань! Ты же военный человек, Саша. Неужто ты веришь в затею Евгения Петровича?

— А разве не ты пела ему дифирамбы?

— Мне простительно. И потом я не пела, а только подпевала всем вам, — сердито ответила она.

— Поздно, милая, отступать. Надо идти до конца.

— Что ж…

Они пошли к двери. Светлана Тихоновна вытащила из сумочки ключ, вставила в замочную скважину.

— Ну вот, милая, мы и дома. Если бы ты знала, как я устал…

Они вошли в прихожую. Ермаков закрыл дверь, нащупал выключатель. Вспыхнул свет.

— Ой, мама! — Бисерная сумочка Светланы мягко шлепнулась об пол.

В просторной прихожей стояли люди в кожанках с красными повязками на рукавах.

— Спокойно, господа Ермаковы, — Исламбек поднял маузер. — Давно ждем вас. Долго, долго гуляете.

Ермаков внушительно выпятил грудь.

— Извольте объяснить, что это значит, товарищи? Как вы сюда попали?

— Прошу поднять руки и не двигаться. Аслан, обыщи. Обрати особое внимание на сумочку дамы. Может, у нее там хранится еще доза снотворного. — Светлана вздрогнула. — Я кому сказал: руки вверх?

Калантаров сделал шаг вперед. Муж и жена подняли руки. Обыск, однако, ничего не дал. Нашли лишь эсеровские партийные билеты и около трехсот рублей.

— Теперь прошу в комнату, господа, — уже спокойнее сказал Карабаглы.

Ермаков держался спокойно, Светлана же еле двигалась. Их проводили в комнату, вежливо попросили сесть. Исламбек положил перед Ермаковыми два ордера.

— Я уполномоченный Чека. Это ордера на ваш арест.

Ермаков запротестовал:

— Не имеете права. Я капитан второго ранга, офицер.

— Знаю, господин капитан второго ранга. Знаю, что вы член партии социал-революционеров.

— Наконец, я депутат Бакинского Совдепа.

— И это знаю. Ордера на арест подписаны председателем Совдепа и наркомом по внутренним делам.

— За что вы нас арестовываете? — пролепетала Светлана, стараясь поймать взгляд Исламбека.

— На этот вопрос я отвечу вам в Чека.

Светлана поднялась, сказала мягко:

— Я подчиняюсь. Встань, Саша. Думаю, они во всем разберутся. Ничего дурного мы не сделали.

* * *

Голубицкий долго следил за окном, оно не открывалось. Прошло пять минут, четверть часа. Когда у подъезда остановился автомобиль с красногвардейцами, он все понял. Уже сворачивая за угол, обернулся: Ермаковых усаживали в автомобиль.

Голубицкий сел в фаэтон и поехал в «Европу», не подозревая, что шеф уже покинул город.

* * *

Перед вторым допросом Ермаков потребовал бритву, мыло и чистое полотенце. Удивился, когда в камеру принесли не только все, что он просил, но и зеркало в серебряной оправе.

Гладко выбритый, подтянутый он сидел напротив Джапаридзе, не отрывая глаз от его лица. Народный комиссар внимательно просматривал жалобы, написанные им в камере.

То неожиданное обстоятельство, что допрашивать его будет теперь сам Джапаридзе, нарком внутренних дел, кажется, прибавило Ермакову значительности. Он был почти спокоен.

Еще в камере, тщательно продумав ход допроса, он прокрутил в памяти все детали последних событий. И пришел к выводу, что любые обвинения могут быть основаны лишь на догадках и предположениях. Особенно после того, как обыск в квартире ничего не дал. Ужин в Теремке? Но соседи подтвердят, что были именины с музыкой и пирогами. Светлана лишнего не скажет, в ней он уверен. Следовательно, держаться надо твердо — все отрицать. За его плечами безупречная служба на «Ардагане» и в Центрокаспии. К тому же он депутат Баксовдепа.

— Вы не представляете, Ермаков, как мне легко разбить вашу позицию, — вдруг сказал Джапаридзе, будто он внимательно выслушал весь его внутренний монолог. — Кто еще готовил этот… великий переворот?

Не дождавшись ответа, он встал, одернул гимнастерку.

— Ай-яй-яй! Чем же вас купили, Александр Андреевич? — он с интересом рассматривал арестованного.

Ермаков почувствовал, как к горлу подступает тошнота. Так бывало с ним в минуты крайнего напряжения.

— Позвольте… Не понимаю. Не могу, к сожалению, ответить на этот нелепый вопрос.

— Гм, к сожалению… К сожалению, вы почти правы. К вашему сожалению! — Он уперся в Ермакова презрительным взглядом. — Как бы вы ни