— Я не могу бросить Джеки и мать.

После смерти отца мысль о том, чтобы позволить кому-то другому занять мое место, даже не приходила мне в голову. Это стало моей жизнью, моим долгом, я боялся разочаровать его даже в гробу.

— Я знаю, что ты чувствуешь ответственность, но ты действуешь исходя из предположения, что эти женщины не могут постоять за себя. Твоей сестре было бы обидно слышать, как ты сомневаешься в ней после полугода управления компанией на твоем месте.

Я колеблюсь.

— Я не хотел…

— Ты доверяешь им?

— Да, конечно.

— Тогда перестань зацикливаться на их защите. Они финансово обеспечены. Джеки могла бы начать свой успешный бизнес, если бы ты не позволял ей здесь раскрыться. Причина, по которой она до сих пор этого не сделала, в том, что она видит, как ты вкладываешь здесь кровь и пот, и не хочет оставлять тебя тонуть.

— Я знаю, что она сделала за эти месяцы. Она справилась с некоторыми ситуациями лучше, чем я. Но я не хочу оставлять это бремя на ней только потому, что она может с ним справиться.

— Ты говорил с Джеки об этом?

Я стону и бросаю на него взгляд.

— Вы, молодые люди, слишком часто видите все в черно-белом цвете. Мне тебе все разжевывать, или ты просто ищешь оправдания, чтобы спрятаться в своей башне?

— Я не прячусь, — я вздрагиваю.

Джозеф машет большой рукой, его дорогие часы блестят в теплом вечернем свете.

— Когда мы были молоды, наш офис был командным центром. А сейчас? — он достает свой складной смартфон последнего поколения и размахивает им передо мной. — Смешно, что мы вообще ведем этот разговор. Так что да. Ты прячешься от реальной жизни и используешь офис, как крепость.

Он позволяет словам медленно проникнуть сквозь стену, защищающую мой процесс рационализации. Его глаза смягчаются, и он опирается предплечьями на стол, задавая вопрос с осторожностью.

— Что бы ты хотел сделать? Если бы тебе удалось освободиться из этой стеклянной клетки, которую ты построил?

— Я не позволял своему разуму слишком далеко уходить от этого места, — признаюсь я, потому что с самого рождения у меня не было других вариантов.

До сих пор.

— Призрак твоего отца не преследует тебя. Это ты преследуешь его.

На пути к двери его тяжелая рука ложится на мое плечо, но этот отеческий жест и поддержка слишком сильны.

— У мертвых нет мнений, сын.

ГЛАВА 37 Картер

Тиканье этих уродливых старинных часов на стене разгоняет мои мысли каждый раз, когда я приближаюсь к тому, чтобы сформулировать их в связные предложения.

— Сегодня вы задумчивы, — говорит доктор Дайвари своим мягким монотонным голосом, который сводил меня с ума во время первых сессий.

Тик-так.

Тик.

Так.

Тиканье неравномерное, я даже не могу подстроить свои ответы под него.

— Думаю, я трус, — вырывается у меня.

— Почему вы так считаете? — спрашивает он, его лицо не выражает ничего из того, что происходит за этими круглыми очками.

Я называл ее трусихой за то, что она искала убежища в хижине. Но для нее это всегда было временным. Потому что она, черт возьми, крепкая, как сталь, и умеет собирать осколки и двигаться вперед сквозь боль.

Я? Я прячусь на виду, застыв на месте. Не рискуя. Позволяя отцу управлять мной даже сейчас.

Я слишком долго молчу, поэтому он задает следующий вопрос:

— Что бы для вас означало быть смелым?

Элиза так стойко переносит препятствия и драму в своей жизни. Она перестраивается снова и снова, с надеждой, которая кажется наивной. Тем временем я цепляюсь за свое прошлое, не расту, не живу.

На следующий день я смотрю на сетку судоку, пока зрение не затуманивается. Раньше это помогало мне сосредоточиться, отсекало отвлекающие факторы. Теперь это возвращает меня к тем утрам, когда она спрашивала меня об этом, а я сажал ее к себе на колени, чтобы ей было лучше видно, и у меня был повод подержать ее подольше. А ее маленький восхищенный вздох, когда я быстро решал головоломку, вызывал у меня глупое чувство гордости.

Если бы доктор не заверил меня, что я в порядке после последнего осмотра, усиливающееся давление в солнечном сплетении встревожило бы меня.

Ее отсутствие — это физическая боль. Она преследовала меня с тех пор, как я пересек границу города, уезжая как можно быстрее от женщины, которая перевернула мой мир. Я машинально тер кулаком грудь, пока не перестал пытаться унять боль. Я заслуживаю ее. Я принимаю этот дискомфорт как доказательство того, что все было по-настоящему, и что я виноват в том, как все закончил.

Металлический привкус заполняет мой рот, и я никогда не чувствовал себя более пристыженным за то, что сказал.

Каждое утро, когда я прихожу на кухню, я чувствую запах этой смеси. Представление о ней наполняет меня радостью и щемящей ностальгией, но это лучше, чем ничего.

Я последовал совету доктора и терапевта и перестал так строго организовывать свой день. Сегодня это оказывается плохой идеей, когда Джеки и моя мать устраивают мне засаду.

— Это что, вмешательство? — я приглашаю их войти, готовясь к очередной лекции.

— Не говори глупостей. Разве мы не можем просто пообщаться за чаем? — моя мать проходит за мной и берет банку со смесью.

— Не эту! — говорю я слишком быстро. — Я могу ее закончить. Ее трудно достать.

Взгляд моей матери следит за мной по кухне.

— Уверена, ты сможешь достать еще.

— Это не то же самое, — ворчу я. Она сделала это до того, как я причинил ей боль. Когда она заботилась обо мне.

— Ты так напоминаешь мне твоего отца, когда он был молодым.

Я застываю.

— Не потому, что ты его точная копия. Он тоже цеплялся за свое.

Я прищуриваюсь, не оценив сравнение.

— Это не самое страшное. Он не всегда был таким плохим, как ты его помнишь. Он хотел того, что лучше для его семьи.

— Знал ли он, что это значит? — спрашиваю я с горечью.

— Он думал, что знает. Я знаю, ты обижен на него, но у него были свои причины, — загадочно говорит моя мать. — Мне только жаль, что я не защитила тебя больше.

Она шмыгает носом и промокает его, когда ее телефон в сумочке начинает звонить, и ее лицо меняется, странная улыбка озаряет ее.

— Я отвечу на террасе, — щебечет она и выходит на улицу.

Я смотрю на ее удаляющуюся фигуру с недоумением.

— Ты что-нибудь знаешь об этом?

— Это не наше