постановления Центрального Комитета партии об опере „Великая дружба“. Постановление ЦК ВКП(б) об опере „Великая дружба“ было опубликовано 11 февраля 1948 г. Выражение „через год“ по-русски означает „в следующем году, приблизительно в том же месяце“. Возможно расхождение на 1–2 месяца. Получаем февраль – март 1949 года. В таком случае „беседа“ – это знаменитый телефонный звонок вождя в квартиру на Можайском шоссе. Но ведь было еще одно письмо к вождю. Встреча, о которой просил композитор, состоялась?

„Председателю Совета Министров СССР

Иосифу Виссарионовичу Сталину.

Дорогой Иосиф Виссарионович!

Некоторые наболевшие вопросы нашей музыкальной жизни, касающиеся и лично меня, заставляют меня беспокоить вас. Я очень прошу вас принять меня и выслушать. Я очень нуждаюсь в ваших помощи и совете.

Ваш Д. Шостакович.

16 февраля 1950 г.

Москва. 151. Можайское шоссе 37/45. Кв. 87. Тел. Г1—22–56“[222].

Останься это мудрое указание в тексте, ШДД доказал бы свою роль помазанника в музыкальном мире, освященного полуинтимным общением с вождем. Но для такого поворота событий в советской политической культуре существовали мощные охранительные заслоны. Иначе любой бы начал провозглашать себя наследником и лучшим учеником кого угодно. Повторим, что сертификацию и добро на публичную циркуляцию информации о подобном разговоре мог дать только Институт Маркса – Энгельса (ИМЭЛ) при ЦК КПСС, к названию которого вот-вот на днях должны были добавить имя „Сталина“ и букву „С“, превратив в ИМЭЛС при ЦК КПСС. Это – храм и штаб партийной ортодоксии и лженауки под названием „История КПСС“ с Центральным партийным архивом при нем. Такое разрешение на публикацию утверждения Шостаковича институт вряд ли бы дал. Личный адъютант Сталина Поскребышев в середине февраля 1953 г. в одночасье исчез с кремлевского горизонта и не мог подтвердить или опровергнуть данного факта из общественной деятельности вождя. Сам главный свидетель лежал забальзамированный и в форме генералиссимуса в Мавзолее. Поэтому упоминание о словах Сталина, все-таки оставленное Кухарским, было вычеркнуто цензурой Главлита и превратилось в безличный штамп со словами о том, что „партийная критика окрылила и воодушевила меня“.

Что сделал композитор по итогам того разговора с вождем? „Я составил для себя творческий план на последующие годы; кое-что из этого плана мне удалось осуществить“. Плановая работа была уточнена Кухарским: „Слова любимого вождя окрылили и воодушевили меня. Нужно ли говорить, насколько плодотворнее стала моя работа“. В итоговом тексте вождь опять испарился. Комментатор не может здесь не оставить ехидную ремарку о том, что следов „творческого плана на последующие годы“ в архивах также не обнаружено.

Сталин на глазах беспощадно вымарывался из новейшей истории и из сегодняшнего дня. У ШДД в оригинале было написано: „Работая над тем или иным сочинением, я всегда вспоминаю слова Иосифа Виссарионовича“. Стало: „Работая над тем или иным сочинением, я всегда стараюсь дать себе отчет в том, отвечает ли мое новое произведение требованиям […]“. Приведем еще несколько примеров беспощадного кромсания траурного текста ШДД: „Сегодня, в дни великой скорби“ (стало: „Провожая в последний путь нашего великого вождя и учителя“), мы, композиторы великой страны социализма, должны дать клятву быть до конца верным заветам нашего любимого вождя и наставника». Кухарский вписал императив: «следовать мудрым указаниям». Указаниям кого? Было: «испытанных соратников и учеников». Стало: «партии, осуществляющей бессмертное дело Ленина – Сталина». Получалось, что на очереди чистки уже стояли наследники – члены коллективного руководства. Их заменит монолитная и безликая «партия». Читай – аппарат. Сначала «Ленина – Сталина», а вскоре именем одного Владимира Ильича[223].

Композиторы и по праву первым среди них ШДД все-таки не договорились в этом похоронном плаче до того, что их главной задачей было отражение в музыке образа великого вождя. Именно такой лозунг выставили в те дни их коллеги по писательскому цеху в Москве.

Во второй столице похоронный ритуал принял свои сентиментальные, но при этом провинциальные формы. 14 марта партбюро Ленинградского союза советских композиторов прослушало и обсудило посвященные памяти Сталина произведения, молниеносно состряпанные в траурные дни. Первой в списке шла пьеса Бориса Арапова для симфонического оркестра. Ученик ШДД и активный коммунист Борис Клюзнер принял этот опус: «Произведение трагично, но вместе с тем сильно». Вадиму Салманову «хотелось бы больше яркого русского или грузинского мелодического материала». Иосиф Пустыльник издал сентенцию: «Говоря о смерти товарища Сталина, мы видим будущее нашей родины». Наталия Леви встретила пьесу без энтузиазма: «Это пока эскиз». Кадровому сотруднику союза Владимиру Сорокину (когда-то он «консультировался» у ШДД) понравилась «искренность произведения, как непосредственный отклик на страшную весть». Сам автор Арапов рассказал коллегам о том, что это сочинение было написано за один день: «Это еще не то, что должно быть. Я не согласен, что в первой теме только „подготовка“. В коде звучит мажор, но он тихий, а не громкий. В концерте Вивальди, в марше „Гибели богов“ тоже нет сдвигов. Я не хочу дорабатывать произведение и доводить его до большой формы». В итоге товарищи из партийного бюро все-таки рекомендовали автору довести пьесу до кондиции, учитывая все замечания.

Затем заслушали «Бессмертие» авторства Пустыльника. Композитору Иоганну Адмони понравилось, что здесь «тактично найден прием „биение сердца“». При этом нельзя не вспомнить фрагмент из «Бюллетеня о состоянии здоровья И.В. Сталина на 2 часа 5-го марта 1953 г.». Он начинался словами «В истекшие сутки состояние здоровья И.В. Сталина оставалось тяжелым» и продолжал: «Наибольшие изменения наблюдались со стороны дыхательной функции: участились явления периодического (т. н. Чейн-Стоксова) дыхания. В связи с этим ухудшилось состояние кровообращения и увеличилась степень кислородной недостаточности»[224]. Общее впечатление у ленинградских композиторов от «биения сердца» составилось благоприятное. Однако Абрама Лабковского (учился у ШДД) не удовлетворил текст «Бессмертия» авторства Петра Градова (Кутмана), который (текст) не «впечатляет своими поэтическими данными». Нелогична и куплетная форма. Бдительный Леонид Энтелис подвел черту под «неудачным» произведением. Товарищи постановили: «Считать нецелесообразной дальнейшую работу над произведением»[225].

Последний прослушанный опус под названием «Исполним Сталина завет» на слова Михаила Исаковского принадлежал коммунисту Сорокину. Его также отправили на доработку. В итоге же ни одно из этих траурно-торжественных произведений не дойдет до аудитории и эфирных волн радио. По независящим от ленинградских композиторов причинам. Когда через несколько дней Константин Симонов в передовой статье в «Литературной газете» призвал поэтов и писателей создавать произведения памяти Сталина, этого политически грамотного поэта и драматурга резко одернул Секретариат ЦК КПСС, приведя в недоуменный шок советский истеблишмент. Никаких произведений о Сталине создавать не надо. Узкий круг московских композиторов узнал об этих тектонических движениях сразу, а до ленинградцев новости доходили медленно. Поэтому такой разительный контраст