о том, что статья (отклик, реплика, письмо, телеграмма) была опубликована «за подписью Д. Шостаковича». Это означает, что тов. Шостакович за эти публикации никакой ответственности не несет. Его подпись поставили другие. Анонимы. Без ведома подписанта и, разумеется, против его совести, вопреки истинным взглядам и убеждениям великого русского художника-гражданина. По мнению адептов подобной научно выверенной академической истории русской советской музыки, под этот оправдательный вердикт попадают сотни документов «за подписью Шостаковича». От призывов расстрелять врага народа Бухарина в 1938 г. до гневного осуждения академика Сахарова в коллективном письме в «Правду» 1973 г. Десятки и сотни профессиональных шостаковичеведов, трудолюбивых добровольцев, искренних поклонников, ассистентов, доцентов и профессоров, кандидатов и кандидаток, а также докторов наук десятилетиями строили, защищали и постоянно продолжают укреплять и совершенствовать этот непробиваемый огненный вал неприступной активной обороны вокруг лучшего и талантливейшего композитора нашей советской эпохи. С точки зрения системы доказательств делать это было нетрудно. Архивы многих, если не большинства, советских газет и журналов исчезли после 1991 г. провалившись в какую-то черную дыру. До сих пор они не обнаружены. Сам композитор свою переписку и черновики нещадно уничтожал. Логично, что с культовой просталинской апологетической статьей в «Советской музыкой» можно было проделать такой же привычный фокус.

Однако, увы, на этот раз и к счастью для истории, испытанный прием не сработает. Именно с написанием последнего, третьего и самого сталинистского манифеста ШДД образца траурного марта 1953 г. дело обстоит с точностью до наоборот. Удачно и благоприятно для хладнокровных и беспристрастных поисковиков исторической истины. В Государственном архиве литературы и искусства (РГАЛИ) в Москве, в фонде журнала «Советская музыка», сохранился оригинал авторской статьи ШДД, напечатанный на его характерной печатной машинке и авторизованный его впритык к последнему слову постановленной личной подписью. Дабы никто не смог приписать ни слова. Автограф синими чернилами. Кроме этого, сохранилась редакционная правка, сделанная не простым безымянным редактором, а таким будущим крупным партийно-государственным деятелем советского музыкального фронта, как В.Ф. Кухарский. Василий Феодосьевич проделает путь от музыковеда до зав. сектором музыкального искусства Отдела культуры ЦК КПСС и фактически первого заместителя министра культуры СССР. В тот судьбоносный год он работал ответственным редактором журнала «Советская музыка». Сравнение оригинала статьи авторства Шостаковича, правки Кухарского и опубликованного текста наглядно и беспристрастно проиллюстрирует то, как жестко и бесцеремонно, под внешним воздействием, то есть насильственно, в те две недели после смерти и похорон кумира переформатировалось изначальное сталинистское мировоззрение и сознание композитора.

Статья Шостаковича «Следовать мудрым указаниям партии Ленина – Сталина» первоначально была названа им самим сентиментально, если не любовно «Отец, учитель и друг». В оригинале к этому примыкал еще и «самый любимый человек». Квазирелигиозное триединство образа. Увы, после закрытого постановления Секретариата ЦК КПСС и указаний Маленкова покончить с политикой культа личности для сантиментов места не оставалось. Единство во многообразии в лике неназванного по имени вождя (еще одно библейское табу) в редакции заменили на «партию Ленина – Сталина» и приказали «следовать мудрым указаниям». В напечатанном тексте не осталось следов от монументального, в стиле характерного сталинского послевоенного классицизма, за который так ратовал Шостакович, вступления в эту словесную мини-симфонию. Композитор плакал:

«Нет больше с нами Сталина. Перестало биться великое сердце, полное горячей любви к человеку, огромного сочувствия к судьбам простых людей – тружеников нашей планеты, безграничной преданности делу коммунизма. Невыразима скорбь советских людей, потерявших самого дорогого, самого любимого человека, отца, учителя и друга. Ушел из жизни гениальный мыслитель-борец, вождь великого народа, вставшего во главе всего человечества на историческом пути к коммунизму».

Эти еще полмесяца назад столь правильные, ритуальные, ожидаемые, но ставшие ненужными и неактуальными всего лишь за десять дней слова, не сразу улетучились, не оставив следа. Редактор Кухарский в своей роли цензора неплохо над ними поработал. Для начала убрал «нет больше с нами Сталина», заменив на прозаическое «умер Сталин». Затем «полное горячей любви к человеку» «великое сердце» сделал простым сердцем, но «преисполненным горячей любви к человечеству». «Огромное сочувствие» оказалось поскромнее – «заботливым». Два момента из сталинологии Шостаковича Кухарский не принял принципиально: тезис о том, что у Сталина была «беспредельная преданность делу коммунизма», и то, что «Сталину принадлежит будущее». Удивительно, что даже такое кромсание текста не спасло его для публикации. По-видимому, в Главлите или в ЦК был еще один цензор-читатель. Кухарскому не понравились и другие утверждения автора. Например, это: «Нет такой области народно-хозяйственной жизни нашей страны, нет такой области культуры, в которой не ощущалась могучая направляющая рука Сталина». Вычеркнули и это. Хотя с высоты прошедших трех четвертей века следует признать, что, говоря о тотальной универсальности Сталина, композитор был абсолютно прав. Таких областей, куда бы не простерлась «могучая направляющая рука Сталина», действительно найти было трудно.

Главной жертвой отеческих цензурных ножниц в этом панегирике стал личный, биографический момент. Говоря о непреходящем значении партийной критики, Шостакович сделал в своем оригинале признание мемуарного характера:

«Эту мысль замечательно выразил однажды товарищ (стало: И. В.) Сталин в беседе со мной. Это было примерно через год после постановления Центрального Комитета партии об опере „Великая дружба“. Иосиф Виссарионович сказал мне:

– „Мы вас критикуем, потому что хотим, чтобы вы работали лучше, чтобы вас полюбил народ“.

Нужно ли говорить, в какой степени меня окрылили и воодушевили эти слова вождя, насколько мне стало легче работать, искать новые творческие пути».

Мы узнаем из первых уст факт, нотариально заверенный подписью героя-свидетеля в официальном документе, представленном в орган Комитета по делам искусств при Совете Министров СССР (преобразован в консолидированное Министерство культуры) и в правление Союза советских композиторов СССР. Мы слышим о том, что товарищ Сталин «беседовал» с Шостаковичем. Правда, не поясняется форма беседы: личная, тет-а-тет, официальная, неофициальная, при свидетелях, в кремлевском кабинете, на кунцевской даче, в правительственной ложе Большого театра, на приеме. Где? Наконец, по телефону? Нам на сей день известно о двух «беседах» ШДД с вождем. Осенью 1943 г. в группе композиторов в ложе Большого театра на прослушивании версий Государственного гимна СССР. Да телефонный звонок в марте 1949 г. накануне ответственной правительственной командировки ШДД в США. Получается, что была еще одна, «третья», неизвестная историкам отечественной культуры советского периода, беседа? Или ШДД играет с читателями, а главное, с начальниками и тайными злопыхателями и ненавистниками? Блефует? В момент истины или бездны, которая открывалась перед огромной страной после смерти Верховного главнокомандующего, он отрывает от груди неожиданный козырной туз игрока. Оказывается, у него была прямая и горячая линия общения с небожителем. Так когда же состоялась эта «беседа»? Шостакович: «Это было примерно через год после