Впрочем, по кошельку это не ударяло. Джой позволял жить в своей квартире безвозмездно и старался больше оставаться у родителей. Хотя последнее время приходил все чаще. Просто так, после работы, заставляя меня вскакивать посреди ночи и готовить что-нибудь на скорую руку – или разогревать оставшееся с вечера. А все потому, что мы… сдружились. Слово за слово, обсуждая то работу, то какие-то пустяки, то Ники, то… Тима.

Последнего я пыталась выкинуть из головы, но иногда спрашивала о нем и ловила в ответ насмешливый, но понимающий взгляд Джоя. Да, Дериглазовы, в ваших рядах пополнение на одну дурочку. Все мы безответно влюблены.

Что все же успела по уши влюбиться в Тима, как ни прискорбно, я поняла, когда потеряла. Когда упустила все, пока обижалась на него, как школьница, и не отвечала на звонки. Первую неделю Тим пытался как-то связаться: звонил, звонил, звонил и приходил к моей квартире, стучался в дверь, требовал «выдать» меня. А потом внезапно перестал…

Звонить, писать и, похоже, ждать.

По крайней мере, в самые паршивые моменты на меня накатывало такое ощущение. Я скучала. Невероятно скучала по этому вредному мальчишке, по его словам, улыбкам, объятиям, по минутам, которые мы проводили вместе, – в тишине, каждый занятый своим делом. Сейчас я была готова простить ему все. Ведет себя как малолетка, и что? Он и есть малолетка, а меня угораздило в него влюбиться. Словно я всегда веду себя как взрослая. Ха, ха и еще раз ха!

Хотелось схватить телефон, дозвониться до него и закатить истерику. Но удавалось удержаться, или меня спасал Джой. А ближе к сентябрю не выдержал даже он.

– Так, все, тебе строго противопоказано иметь столько свободного времени. Нужно работать, – заявил он, ударяя чашкой о стол, когда мы вместе пытались сообразить легкий ужин.

– У меня по три-четыре ученика каждый день. – Я пожала плечами и отрезала кусок докторской колбасы. – Я работаю.

– Ты зарабатываешь деньги, но времени на это тратишь мало, – заметил Дериглазов. – А нужно занять его, чтобы не думать.

Он не добавил: «Потому что иначе сойдешь с ума», – но я слышала это между строк и понимала, что Джой, в общем-то, прав. Варианта два: или я сдамся на милость чувств, вернусь к Тиму и продолжу бегать за ним после каждой новой попойки (а они будут, хоть Дериглазов и пообещал, что если Тим и будет теперь где-то тусить, то не на его вечеринках), или перетерплю – и будь что будет.

Даже самые сильные чувства можно вырвать с корнем. Судя по тоске, бессоннице и ноющему сердцу, у меня был запущенный случай любовной горячки.

Но я не сдавалась.

– Хорошо, и что ты предлагаешь? – вздохнув, поинтересовалась у Джоя. – Набиваться куда-нибудь переводчиком без рекомендаций? Или идти в ближайшую школу к мелкотне?

– Почему сразу к мелкотне? – кровожадно улыбнулся он.

Так, с легкой подачи Джоя, я пошла подавать документы в местную гимназию на должность учителя английского. Оказалось, он сам там учился и мог замолвить словечко, чтобы меня без специального диплома взяли на работу в старшие классы. Не представляла, почему Джою так доверяли (сам он уверял, что в гимназии дефицит учителей), но за пару дней до первого сентября я, дав обещание пройти хотя бы курсы переподготовки, стала преподавателем гимназии № 15. Четыре девятых класса, два одиннадцатых – и всего восемнадцать часов в неделю (предлагали больше, но репетиторство бросать не хотелось). Небольшая нагрузка, но хоть какая-то возможность занять мысли: планирование, знакомство с программой, попытка привести в порядок кабинет… В последнем все было хорошо, кроме цветов. Парочку несчастных гибискусов прошлая хозяйка явно забывала поливать, от них остались только сухие стволы – но уход и вода творят чудеса.

В общем, я продолжала жить. Просто жить. И первого сентября оказалась на линейке, чтобы познакомиться с учениками…

Ой, да кого обманываю? Если в этой школе учился Дериглазов-старший, возможно, и Егоров должен быть здесь. В одиннадцатом, чтоб его, классе! Мысль пришла мне в голову ночью перед линейкой и не давала спать, а потом заставляла со страхом – и крошкой надежды – всматриваться в ряды бугаев в костюмах, которых по ошибке назвали одиннадцатиклассниками.

Чем эти гимназисты питаются? Растишкой?

Но Тима не было. Нигде. И облегчение, которое я испытала от этого, было большим, чем разочарование. Нет, я не смогла бы его учить. Не выдержала бы этой пытки. Всех актерских способностей на свете не хватило бы, чтобы забыть наши поцелуи, забыть время, проведенное вместе, и выдержать целый год так, словно мы незнакомые люди.

Я радовалась, когда знакомилась с классами и не видела его среди учеников. Радовалась, когда какой-нибудь высокий шатен со слегка волнистыми волосами оказывался не им.

На второй неделе сентября появились временные журналы, старательно заполненные классными руководителями. И сердце мое, кажется, перестало биться, когда, проводя перекличку у 11 «А» класса, я натолкнулась на знакомое имя.

– Тимофей Егоров?

Тимофей, мать его, Егоров. Мальчишка, мысли о котором не желали меня отпускать. Имя его красовалось шестым в списке группы. Сжимало мое сердце, вырывало из груди и растирало в порошок.

Одно дело – сторониться его, зная, что когда-нибудь все же можешь сорваться, позвонить и попытаться помириться… Другое – стать его учителем. Учителем! Чтобы постоянно быть рядом и не иметь права коснуться, улыбнуться, потрепать по волосам, обнять за плечи. И пусть Тим поздно пошел в школу, пусть ему уже восемнадцать, это не поможет. Пропасть между учителем и учеником исчезает, только когда последний выпускается из школы.

Через год.

– Тимофей Егоров? – повторила я, совладав с голосом.

– Егорова нет, – отозвалась девочка с буйными темными кудрями, сидящая на первой парте.

– А на других уроках хоть был? – улыбнулась, включая режим актрисы. Не знаю, насколько хорошо получилось, но вроде бы ребята поверили.

– Не было, – ответила все та же девчонка. – Наверное, опять отдыхать уехал, он никогда в сентябре не выходит на учебу вовремя.

– Нет, Юлька, Егорыч вообще свалил, – подал голос двухметровый бугай с последней парты. – Он школу поменял, наша – не комильфо.

– С чего вдруг? У нас тут…

Класс ожил. Каждый хотел высказаться, каждый придумал версию исчезновения одноклассника. Каждый, кроме меня. Я ничего не хотела знать. Я хотела плакать, как девочка. Гораздо младше этих стильных дам и взрослых парней.