Я заметила сиротливо приютившиеся у кресла одеяло и куртку. Кажется, Ники не согласился делить с МС диван. А МС, вообще-то, оказался здесь, потому что помогал мне…

– Этот Тимка? Куда должен был приезжать? – насупился Никита.

Джой ничего не рассказал моему брату, решив не вмешиваться в мои личные дела.

– Домой, – ответила я, снова всхлипывая. – Поговорить.

Было невероятно горько, но в этой маленькой квартирке, когда рядом брат и парень, который не раз уже мне помог, становилось легче. Я начала с самого начала и рассказывала, рассказывала, пока не начало першить в горле. Но даже тогда Джой вручил мне чашку чая и кивнул, предлагая продолжить. И я так и сделала, потому что должна была высказаться кому-то, снять груз с плеч и, возможно, успокоиться. Потому что я не железная. Потому что «ты-ж-педагог», которое на тебя повесили (или я сама повесила, решив, что так и должно быть, раз полезла в преподавание со своим образованием переводчика?), – это почти диагноз. Никаких эмоций, криков, только нерушимое спокойствие.

На фиг его!

С каждым словом становилось все больней, особенно в конце, когда от безмятежных, полных спокойствия и понимания дней пришлось перейти к последним истерикам. Хотелось плакать, но слез уже не было. Глаза ныли, пульс стучал в ушах и гудела голова. Нет, я правильно сделала, что ушла. Нечего сожалеть. Но сердце все равно сжималось.

– Ты его любишь? – вздохнул Ники, когда я закончила. – Я же догадывался еще тогда, когда привозил подарок для него. Надо было сразу схватить тебя в охапку и забрать от этого идиота. От такой любви нужно держаться подальше.

– Я… Любовь – слишком громкое слово, – пробормотала я.

То же самое ответила и Стасу, который явно знал, что наша с Тимом ссора произойдет. Тогда я была почти уверена в своих словах, но сейчас голос дрожал. Ники заметил мое сомнение, стукнул кулаком по столу так, что чашка с недопитым чаем подскочила, печально звякнув и едва не упав. Подхватить ее успел Джой. Он осторожно поставил чашку, внимательно посмотрел на Никиту, на меня…

– Не буду спорить, это только мое мнение. Но у любой любви должен быть шанс, – говоря это, Дериглазов уже не смотрел на нас, сортируя печенье в вазочке. С розовым кремом направо, с белым налево. – Какого хрена обрубать чувства просто так? Да, прервать, да, заставить подумать над своими поступками, но… – Он замолчал, посмотрел на меня, вновь готовую разрыдаться. – Ладно, неважно.

Мы не закрыли тему. Но попытались расслабиться. День у всех был свободный – у меня так точно, – и мы скачали милый американский ситком, забрались на диван и стали прожигать время. К вечеру мне почти стало лучше. Почти.

Пока не раздался бешеный стук в дверь.

– Кого там принесло? – изумился Джой, первым соскакивая с дивана. Через пару секунд стук повторился, а Дериглазов вернулся в зал.

– Ну? – поторопил его Ники.

– Там бешеный Егоров. – Джой поджал губы.

Я сглотнула. Тимка пошел за мной, вот он, шанс поговорить. Парень, каким-то образом пробравшись мимо домофона, колотил в дверь и кричал что-то. Вел себя как полный идиот, но я успокоилась и вроде бы готова поговорить.

– Трезвый? – поинтересовалась я.

Джой покачал головой и развел руками, словно говоря: «Увы, ничего не могу поделать». Да, увы.

– Выйдешь поговорить? – спросил он.

Ник попытался что-то возразить, но я пригрозила ему кулаком, даже не оглядываясь. Нет, я должна решить эту проблему сейчас. Хотя бы частично.

– Думаешь, стоит? Сейчас? Чтобы получилось то же, что и ночью?

Я разрывалась. С одной стороны, хотела поговорить, решить проблему и забыть обо всем, как о страшном сне. Помириться. С другой… Понимала, что просто помириться не получится: если сейчас я прощу парня, он останется таким же. Как сказал его отец? «Дайте время. Подумайте». Я думаю. Пусть подумает и он.

– Не стоит, – вторя моим мыслям, отозвался Джой. – Сейчас у него состояние даже хуже, чем ночью.

– Тогда оставляю его вам, парни. А меня здесь нет, правда? – покачала головой я.

– Именно, здесь только мы вдвоем, – хмуро отозвался Никита. Брат меня любил.

А я любила брата. И Джоя – как хорошего друга, хоть мы и были знакомы всего ничего.

И Тима. Но ему я этого говорить не собиралась. Не сейчас.

Парни легко выставили его за дверь, отправив домой, а потом выставляли еще несколько раз и даже пригрозили вызвать полицию, если малолетний пьяница не перестанет мешать им. Лады здесь нет. Правильно, нет и не будет, потому что, когда Тим решил ненадолго уйти (хотя потом вновь вернулся), Джой предложил мне немного пожить у него в берлоге.

– А что? – заявил он, когда мы отправили Никиту в магазин за едой. – Пусть Ники останется здесь, ему тут нравится, а мне все равно. Поживу у родителей, если совсем невмоготу будет, пару ночей потесню тебя. Комнаты у нас будут отдельные. К тому же приставать я точно не буду, в отличие от некоторых малолеток. – Он нахмурился и оскалился, изображая Тима. – А с ним Ники разберется. Если пацан одумается, сообщим, где ты.

Мне стало смешно. Смешно и горько, так что я расплакалась (неужели слезы еще остались?), а потом собрала волю в кулак и согласилась. Слишком щедрое предложение, чтобы от него отказываться.

* * *

Тим ее не нашел. Просто не нашел. И теперь сходил с ума: оставлял по двадцать-тридцать звонков в день и сообщения на автоответчике, метался по дому, отказывался есть и разговаривать с отцом. Особенно последнее. После того, как узнал, что встреча Стаса с Ладой была подстроена, Тим даже видеть его не хотел. Мама изводилась от беспокойства, но не могла заставить своих мужчин помириться – Тим не знал, что сказал ей отец, но о бывшей или новой гувернантке она ни разу не заикнулась. Да и как можно помириться, если они не ссорились? Отец вел себя как ни в чем не бывало, даже преувеличенно бодро: улыбался за завтраком, рассказывал о делах в компании, шутил. Но Тим оставался непробиваем.

Настя, наоборот, его жалела, даже испекла его любимый смородиновый пирог, обещая, что «если съесть кусочек, все наладится». Возможно, ничего не налаживалось именно потому, что он не смог впихнуть в себя даже кусок пирога?