был взят без труда. Первыми в город вошли итальянские войска, и короткое время похозяйничав там, демонстративно передали его испанцам. Роатта приписал победу гению Муссолини и направил Франко торжественную, но с ущемляющим достоинство Франко подтекстом, телеграмму: «Войска под моим командованием имеют честь передать город Малагу Вашему Превосходительству»[890]. На самом деле, учитывая огромный перевес наступавших в численности и вооружении, повод для столь масштабных торжеств был явно преувеличен. Не получив помощи со стороны правительства, находящегося в Валенсии, защитники города были подготовлены не лучше, чем наскоро собранные отряды милиции, столкнувшиеся с франкистской африканской армией полгода назад[891]. Ни итальянцы, ни националисты, войдя в город, не знали пощады. Голоса протеста из-за рубежа на сей раз звучали тише, чем после зверств в Бадахосе, поскольку Франко не пустил военных корреспондентов в Малагу[892]. После боев Кейпо и Роатта направили механизированную колонну преследовать толпу беженцев, растянувшуюся по прибрежной дороге. В самом городе за первую неделю было расстреляно около четырех тысяч республиканцев, но массовые избиения продолжались еще несколько месяцев. Забитую беженцами дорогу обстреливали корабли и подвергали бомбежке и пулеметному обстрелу самолеты[893].

Когда в Саламанку пришло от Роатты известие о взятии Малаги, Франко не выказал особого восторга, что было легко объяснимо: ему лишний раз напомнили об унизительной зависимости от Муссолини. Милян Астрай, придя поздравить генералиссимуса и застав его за сосредоточенным разглядыванием карты на стене, воскликнул: «Думал, что увижу тебя празднующим взятие Малаги, а не разглядывающим здесь в одиночестве карту!» Стараясь не демонстрировать свою досаду слишком явно, Франко указал на карту и сказал: «Смотри, сколько нам еще осталось отвоевать! Так что я не могу позволить себе роскоши отдыхать»[894]. С угрюмым видом, притворяясь всецело поглощенным военными заботами, Франко был не похож на себя, обычно уверенного в победе. Конечно, он был озабочен ходом сражения в долине реки Харамы, начатого как раз накануне падения Малаги, но при ином раскладе он вряд ли чувствовал бы себя равнодушным – взятие Малаги было серьезным ударом по республике с точки зрения захвата территории, пленных и оружия. Франко теперь контролировал всю провинцию Малага, специализировавшуюся на производстве продовольствия, и большую часть Гранады. Он лишил противника стратегически важного морского порта и сократил протяженность южного фронта. Нарочитое отсутствие интереса указывало на его недовольство этим беспардонным Роаттой, который оповестил весь мир о победе Муссолини, а не о его, Франко, победе[895].

Падение Малаги вызвало распри в республиканском правительстве и послужило причиной кризиса. Коммунисты стали выражать недовольство премьером Ларго Кабальеро и вынудили его снять с поста своего ставленника – заместителя военного министра генерала Асенсио[896]. Любопытно, но в душе и сам Франко был убежден, что столь легкая победа одержана благодаря эффективности итальянского контингента[897]. На Муссолини успех произвел такое впечатление, что он тут же присвоил Роатте звание генерал-майора. Дуче и его начальник штаба в министерстве армии Альберто Париани тут же выдвинули новые амбициозные планы использования итальянских войск. Намечалось совершить бросок из Малаги на Альмерию, а далее через Мурсию и Аликанте на Валенсию[898]. Но еще накануне штурма Малаги Роатта представил в Рим доклад, из которого следовало, что состояние итальянских частей весьма бледно – дезорганизация, отсутствие дисциплины, низкая техническая подготовленность. И теперь он счел за благо поубавить энтузиазма у Муссолини и убедить его, что длинный марш вдоль южного побережья, где итальянцы будут постоянно подвергаться постоянным фланговым атакам, в военном отношении менее значим, чем операции Франко в центре страны[899].

Франко был удовлетворен тем, что итальянцы оказались на Мадридском фронте и отверг шапкозакидательские планы Кейпо, который вознамерился использовать победу в Малаге для триумфального марша через восточную Андалусию на Альмерию. Франко никак не мог покончить с Мадридом, и ему вовсе не хотелось делать из Кейпо де Льяно триумфатора. К большому огорчению Кейпо, он запретил дальнейшее передвижение войск по Андалусии[900]. Франко не испытывал восторга и от успехов итальянской армии, подчиняющейся Риму: ему вовсе не улыбалась перспектива, когда Муссолини будет подносить ему победу за победой на блюдечке. Болезненное самолюбие сыграло злую шутку с генералиссимусом и привело к катастрофическим последствиям во время боев за Гвадалахару.

К этому времени относится распущенный националистской прессой слух о том, что Франко пользуется покровительством святых. Рассказывали, будто в хаосе отступления командующий войсками в Малаге полковник Хосе Виляльба Рубио бросил в отеле кое-какие личные вещи. В его чемодане нашли мощи – нетленные останки руки святой Терезы Авильской, украденные из кармелитского монастыря в Ронде[901]. На самом деле мощи были обнаружены на полицейском складе. Мощи послали Франко, который хранил их у себя до конца жизни.

Обнаружение мощей возвело святую Терезу в ранг «национальной святой» Испании. Церковники и политики при любой возможности подчеркивали связь святой с каудильо и его роль как орудия провидения[902]. Франко, похоже, и сам поверил в свои особые отношения со святой Терезой. Кардинал Гома говорил о нежелании Франко расставаться с мощами как о свидетельстве его религиозности и убеждении в том, что его борьба представляет новый крестовый поход. Епископ Малаги дал разрешение, чтобы мощи остались у Франко и были всегда при нем[903][904].

Ободренный легкой удачей на юге и тем, что в его распоряжении теперь находился легион «Кондор», Франко возобновил попытки взять Мадрид. Шестого февраля 1937 года хорошо снаряженная шестидесятитысячная армия под командованием генерала Оргаса пошла в мощное наступление в долине Харамы по направлению к шоссе Мадрид – Валенсия к востоку от столицы. В убеждении, что ему наконец удастся взять столицу, Франко внимательно следил за ходом кампании[905]. Двумя днями позже его желание взять столицу стало еще сильнее – он чувствовал себя обязанным затмить триумф итальянцев в Малаге.

Тогда же Муссолини поменял своего посла в националистской зоне, прислав мягкого по характеру Роберто Канталупо, который прибыл в Испанию сразу после боев под Малагой[906]. Франко несколько дней отказывался принять Канталупо, теша тем самым свое уязвленное поведением Роатты и Муссолини самолюбие. Уловив царившие в окружении Франко настроения, Канталупо докладывал Чано 17 февраля: «Такая монета, как признательность, здесь почти не в ходу». Когда Канталупо в конце концов добился официальной встречи с каудильо, у него сложилось впечатление, что тот верит в конечную победу, но не считает ее скорым делом. Во всяком случае, каудильо, похоже, не возражал против затягивания войны, хотя объяснение этому отложил до новых встреч. Он