del Cuartel General del Generalнsimo). Франко настаивал, чтобы все смертные приговоры визировались лично им, хотя на вынесение решений не тратил много времени. Несмотря на созданный режимом миф о том, что, не жалея сил, милосердный каудильо за полночь сидел в колебаниях над смертными приговорами, на самом деле все обстояло куда проще. В Саламанке или Бургосе, после обеда или кофе, а то и в машине, везущей его на фронт, каудильо перелистывал пачку приговоров и подписывал их, часто не читая, но отменяя самую дикую форму казни – удушение гарротой. Иногда он делал пометку: «гаррота и сообщение в прессу» (garrote y prensa)[924].

Публикации в газетах сообщений о казнях ставили целью не усилить страдания родственников казненных, а деморализовать врага, сковать его страхом. Это был один из уроков марокканской войны, хорошо усвоенный Франко. За одним из обедов зимой 1936–1937 года обсуждалось дело четырех захваченных в плен женщин из республиканской милиции. Йоханнес Бернхардт был поражен, каким будничным тоном – словно говорили о погоде – высказывался Франко: «Тут ничего не поделаешь. Расстреляйте их»[925]. Франко часто проявлял необоснованную жестокость. Однажды он узнал, что националистский трибунал в Севилье оправдал сына генерала Миахи. Франко лично указал, чтобы его снова арестовали и судили в Бургосе. У тамошнего трибунала возникли сомнения, добровольно ли капитан Миаха перешел на сторону националистов или он попал в плен. В этой связи трибунал Бургоса вынес легкий приговор. Тогда Франко добился, чтобы несчастного капитана Миаху судили снова, теперь уже в Вальядолиде. В этом городе военный трибунал опять счел его невиновным и освободил. И тут Франко снова вмешался и своим приказом посадил Миаху в концлагерь Миранда-дель-Эбро, где тот находился, пока его не обменяли на Мигеля Примо де Риверу[926].

В течение 1937 и 1938 годов свояк Франко и его политический советник Рамон Серрано Суньер неоднократно пытался убедить генералиссимуса применять юридически корректные процедуры, но Франко всегда отказывался, говоря: «Держись подальше от этого. Солдаты не любят, когда гражданские лезут в дела, связанные с применением их кодекса справедливости»[927]. Однажды Серрано Суньер попытался отложить исполнение приговора в отношении одного офицера республиканской армии. Вначале Франко посоветовал ему не лезть в это дело, но в конечном итоге уступил давлению свояка и пообещал что-нибудь сделать. Но через четыре дня он сказал Серрано Суньеру: «Армия этого не потерпит, потому что он был главой охраны Асаньи»[928]. Серрано Суньер и Дионисио Ридруэхо признали, что каудильо так оформлял решения об отсрочке исполнения смертных приговоров, что они доходили до места уже после приведения их в исполнение[929].

Как и у Гитлера, у Франко нашлась масса помощников, готовых взять на себя всю черновую работу по уничтожению низложенных врагов, чтобы генералиссимус мог позволить себе выглядеть незапятнанным. И все же, поскольку он обладал высшей властью в системе военной юстиции, нет никаких сомнений по поводу того, на ком лежала истинная ответственность. Франко знал, кому из подчиненных доставляла удовольствие кровавая работа. Его генеральный директор тюрем Хоакин дель Морал пользовался печальной известностью, как человек, который испытывает ненасытную радость, лично участвуя в казнях. Генерал Кабанельяс жаловался Франко на отвратительную привычку дель Морала отправляться утром пораньше в Бургос, чтобы успеть к дневным расстрелам. Но Франко никак не прореагировал на жалобы. Он прекрасно понимал, что репрессии не только деморализуют врага, но и накрепко связывают тех, кто осуществляет их. Причастность к репрессиям давала прочную гарантию того, что эти люди будут видеть во Франко единственный оплот против возможной мести со стороны жертв[930].

В начале марта Муссолини заменил Канталупо, к его явному неудовольствию, могущественным фашистским боссом Роберто Фариначчи. Тот должен был поделиться с Франко «мыслями о будущем», выработанными дуче. Они, в частности, содержали идею о возведении на испанский престол принца савойского. Это предложение было в вежливой форме, но твердо отвергнуто генералиссимусом. Однако когда Фариначчи завел речь о создании «испанской национальной партии», наподобие фашистской, чтобы контролировать все аспекты политической жизни, каудильо оказался сговорчивее. С удовольствием перейдя к дискуссии о «его» будущем государстве, не допускавший и мысли о временном характере своего правления, Франко заявил, что в своих планах послевоенной перестройки государства не видит возможности опереться ни на фалангистов, ни на карлистов. Отвергая претензии итальянского принца на престол Испании, Франко дал понять, что реставрация монархии – это отнюдь не ближайшая перспектива, сказав: «Прежде всего я должен создать нацию, а там мы решим, хороша ли идея приглашать короля». Это была квинтэссенция политики, которой он придерживался, оставаясь у власти вплоть до своей смерти в 1975 году. Франко не произвел впечатления на Фариначчи, и в письме к Муссолини тот писал, что это «достаточно робкий человек с лицом отнюдь не кондотьера». Агенты испанской секретной полиции подслушали, как Фариначчи однажды говорил, что Муссолини следует захватить Испанию, а его самого назначить проконсулом. Фариначчи полагал, как позже и Гиммлер, что массовые убийства пленных и заключенных в тылу националистских войск – вещь политически бессмысленная, и тщетно выражал по этому поводу протесты. Он даже вступил в контакт с фалангистским лидером Мануэлем Эдильей и с Николасом Франко в надежде создать скорый союз фалангистов и карлистов[931].

Создание единой партии, безусловно, входило в планы Франко, но пока что его мысли занимали события на Мадридском фронте. Обескровленные в долине Харамы, его войска нуждались в отвлекающей операции, и Франко очень рассчитывал на реализацию предложения Фалделлы о наступлении на Гвадалахару. Однако между сторонами возникли разногласия по конечной цели предприятия. Роатта подозревал, что Франко нужна не решительная победа итальянских войск, что он просто заинтересован в ослаблении давления республиканских сил на войска Оргаса, понесшие большие потери. Итальянцы рассматривали КВД как элитные ударные части и отнюдь не собирались втягиваться в войну на истощение, которая так привлекала Франко[932]. Первого марта Франко согласился с итальянским планом замкнуть кольцо вокруг Мадрида путем совместного наступления на юго-запад от Сигуэнсы к Гвадалахаре, поддержанного движением войск Оргаса на северо-восток в направлении Алкала-де-Энарес. Франко заверил Роатту, что испанские части в долине Харамы возобновят действия с началом операции итальянцев, но они должны быть усилены одной из вновь сформированных итало-испанских смешанных бригад. Зная, что части Оргаса здорово потрепаны и в таком состоянии будут не в силах наступать, 4 марта Роатта направил Вторую смешанную бригаду в распоряжение Оргаса[933].

Пятого марта Роатта подтвердил договоренности четырехдневной давности и сообщил Франко, что итальянские войска начнут наступление 8 марта. В тот