потерь, понесенных во время боев в долине Харамы. Единственно, что может хоть как-то оправдать его, – уверенность в непобедимости чернорубашечников, порожденная их успехами под Малагой. Как бы то ни было, Муссолини справедливо мог полагать, что Франко воспользовался им в своих интересах, но у него вряд ли был другой выход, кроме продолжения помощи националистам. Гвадалахара рассеяла миф о непобедимости фашистов, Муссолини оказался еще более прочно привязанным к Франко, поскольку должен был восстановить миф о своем военном гении. К тому же стало ясно, что, несмотря на унизительность, победы националистов имело смысл добиваться вместе с Франко, чем независимо от него[958]. Вскоре после упомянутого письма Франко запросил у Муссолини помощи для крупного наступления на Бильбао. Не обращая внимания на язвительные замечания Роатты по поводу «чудом» появившихся у Франко солдат для наступления на Бильбао, которых почему-то не оказалось во время боев за Гвадалахару, Муссолини приказал своему командующему впредь выполнять приказы Франко. Отныне итальянские части войдут в состав испанских частей и будут подчиняться приказам Франко и его генералов. Когда 28 марта Канталупо сообщил об этом Франко, тот был крайне доволен. Франко, на взгляд итальянского посла, словно «освободился от кошмара». Генералиссимус попросил Канталупо сообщить дуче о своей «радости, что его правильно поняли и оценили»[959][960].

После Гвадалахары Франко понял, что выиграть войну взятием Мадрида не удастся, и вынужден был изменить стратегию. Для республиканцев успех при Гвадалахаре ничего не давал, кроме времени, хотя сыграл определенную роль для поднятия боевого духа: было захвачено много оружия и техники, тысячи пленных. У некоторых нашли документы, доказывающие, что они являются военнослужащими итальянской регулярной армии. Это опровергло ложь националистов, будто все итальянцы – добровольцы[961]. Однако Международный комитет по невмешательству отказался рассматривать неопровержимые доказательства итальянской интервенции, осуществляемой на государственном уровне, поскольку, мол, их представила страна, не являющаяся членом комитета. Лицемерие этой организации проявилось особенно очевидно, когда итальянский представитель в комитете, Гранди, не смущаясь заявил 23 марта, что ни один итальянский «доброволец» не уйдет из Испании, пока Франко не одержит окончательной и бесповоротной победы[962].

Канталупо и Фаупель были крайне расстроены, увидев, как под Гвадалахарой бездарно использовали помощь, которую итальянцы и немцы предоставили Франко[963]. А когда Канталупо в нелицеприятных выражениях дал реалистическую оценку обстановки и сделал вывод о невозможности скорой победы, его тут же отозвали в Рим – после едва ли двухмесячного пребывания в Испании[964][965]. У Франко же появились причины ликовать: даже его военные просчеты и нечестная игра с итальянцами обернулись ему на пользу. Двадцать второго апреля в интервью Никербокеру он выдвинул свой взгляд на события при Гвадалахаре и их военные последствия. Он отрицал, что вообще имело место какое-то поражение. Когда Франко спросили о том, какие выводы он сделал для себя, он ответил: «Войны не будут выигрываться или проигрываться в воздухе, хотя самолеты будут иметь большое значение в будущих войнах. Танки относительно полезны и играют, конечно, в бою определенную роль, но только ограниченную». Зато последующие слова обнаруживают его вопиющее отставание от современной военной теории, и были бы уместны в средние века: «Успех достигается там, где есть умное и компетентное командование, солдатская отвага и вера»[966].

Урок, который следовало извлечь из почти совпавших по времени, но противоположных по результатам операций в Малаге, на Харамском фронте и под Гвадалахарой, был очевиден: республика сконцентрировала свои самые подготовленные и оснащенные войска в центре Испании. В боях с этими частями успехи националистов были незначительны, а плата высокой. Зато, сражаясь против милиции на периферии, они сравнительно легко одерживали крупные победы. Так что были все основания отказаться от сосредоточения сил на Мадриде и перейти к отвоеванию территорий, контролируемых республиканцами, по частицам в разных районах Испании. Полковник Хуан Вигон, начальник штаба Молы, 1 марта 1937 года направил послание Кинделану, пытаясь убедить его поскорее завершить войну на севере. Его главным аргументом были уголь, железо и сталь баскских провинций и тамошние заводы по производству вооружений. Он обратился к Кинделану с просьбой уговорить генералиссимуса отдать приоритет операциям на севере[967].

Несмотря на убедительные доводы, поначалу Франко не обращал внимания на призывы Кинделана и оставался в плену идеи взятия Мадрида. Командир легиона «Кондор» генерал Хуго Шперле придерживался аналогичного мнения, но доводил его до Франко с большей настойчивостью, сопроводив предложениями по взаимодействию сухопутных сил и авиации. Только после разгрома под Гвадалахарой Франко одумался[968]. Однако, даже поддавшись уговорам Шперле и Вигона и согласившись, что победу над республикой надо искать где-то в другом месте, а не в окрестностях Мадрида, Франко до конца не отказался от своей идеи первым делом захватить столицу. Он упорно сопротивлялся советам своего штаба отступить под Мадридом на более удобные позиции, что позволило бы перебросить изрядную часть войск на другие фронты[969].

Германские советники Франко расценили поражение под Мадридом как необходимость бросить все силы националистского руководства на создание крупной современной армии. Не сразу, но Франко все же согласился с необходимостью прибегнуть к массовому призыву. Так начался процесс, в результате которого к концу войны у Франко под ружьем будет один миллион бойцов. Работа была возложена на Оргаса, который ранее успешно справился с привлечением в войска марокканских наемников[970]. Предстоящее резкое увеличение численности вооруженных сил бросало дополнительные гири на чашу весов в пользу кампании на севере, где были сосредоточены тяжелая промышленность и производство оружия, необходимого для новых соединений.

В этой связи 20 марта 1937 года, переварив последствия итальянского отступления, Франко наконец уступил нажиму со стороны Молы и Шперле по поводу крупного наступления на Страну Басков. Он считал, что не встретит там серьезного сопротивления, особенно после заверений Шперле о координированных ударах авиации и сухопутных сил легиона «Кондор». Двадцать второго марта генералиссимус представил Кинделану наброски ближайших действий. План предусматривал, что часть армии продолжит осаду столицы, войска подойдут на позиции под Сигуэнсой, где застопорилось итальянское наступление, и, в свою очередь, будет создано новое крупное соединение для наступления на Бильбао. Двадцать третьего марта он вызвал в Саламанку Молу для решения проблем по наступлению на Бильбао, основные идеи были почерпнуты в предложениях Вигона и Шперле[971].

Оперативные детали были разработаны на встречах, проходивших 24-го и 26 марта. В них приняли участие генерал Кинделан, командующий националистской авиацией; генерал Хосе Солчага и генерал Лопес Пинто, командиры боевых частей; Вигон, начальник штаба Молы, и полковник Вольфрам фон