генералиссимусу чрезвычайно нужен был отвлекающий удар с целью облегчить положение его измотанных частей. По мнению Франко, итальянское наступление на Гвадалахару, в шестидесяти километрах к северо-востоку от Мадрида, было бы идеальным вариантом такого удара. У итальянцев были свои планы – совсем другие. Катастрофа приближалась.

Глава 9

Вместе со странами оси

Гвадалахара и Герника, март – апрель 1937 года

Хотя, с военной точки зрения, дела у Франко шли неважно, он с порога отметал возможность любого мирного компромисса с республиканцами или даже с глубоко религиозными басками. Предложения такого рода поступали из Ватикана и в середине февраля обсуждались генералиссимусом и кардиналом Гома. Несмотря на все уважение к кардиналу, Франко не соглашался на что-либо меньшее, чем на немедленную капитуляцию противника, и отвергал идею переговоров, поскольку расценивал их как жест признания людей, ответственных за все несчастья, обрушившиеся на страну. Гома сообщил в Рим, что всякое посредничество Франко рассматривает как попытку сорвать решение насущной политической и исторической проблемы, под которой он подразумевал баскский национализм. Переговоры, по его мнению, также предусматривали уступки, а уступки – «потакание мятежникам», что привело бы к появлению подобных планов в других регионах[917]. Отрицательное отношение Франко к компромиссам отражало его взгляд на войну как на борьбу не на жизнь а на смерть, на борьбу, которая должна закончиться полным уничтожением республики и ее сторонников.

Эта позиция, конечно, была известна итальянцам. Когда из Рима прибыли верительные грамоты Канталупо, то он был принят – 1 марта – с помпой, которая подчеркивала все значение для Франко итальянской помощи и отражала его собственную склонность к внешним проявлениям чувств. Надежды его коллег-генералов на то, что пребывание Франко на посту главы государства окажется временным, пошатнулись. Впечатляющий показной блеск, которым сопровождалось всякое публичное появление каудильо, отдавал претензией на постоянство. При вручении итальянским дипломатом верительных грамот играло восемь военных оркестров. Многоцветные шеренги фалангистов, карлистов, милицейских отрядов, испанских, итальянских и марокканских войск прошли торжественным маршем по огромной, но пропорционально спланированной площади Пласа-Майор в направлении Паласио-дель-Аюнтамьенто. Генералиссимус прибыл на площадь в сопровождении марокканской гвардии, одетой в свои красивые голубые плащи, поблескивающей нагрудными латами. Это напоминало въезд Альфонса XIII в Мелилью в 1927 году, когда его сопровождал Франко. Франко все больше придавал своему церемониалу королевский вид. Его прибытие сопровождалось скандированием: «Франко! Франко! Франко!» Он принял Канталупо в салоне, увешанном по этому случаю испанскими гобеленами XVI века и уставленном фарфором XVII века. Во время церемонии присутствовали Мола, Кинделан, Кабанельяс, Давила и Кейпо де Льяно, а также целая свита из армейских офицеров и функционеров при полном параде. Сам Франко мало соответствовал этому королевскому шоу и не произвел впечатления на Канталупо. Посол сообщал в Рим: «Он вышел со мной на балкон, с которого открывался великолепный вид на огромную площадь, но не нашелся, что сказать людям, которые ему аплодировали и ждали его выступления. Он был холодным, тусклым, женоподобным»[918].

Вдали от помпезности Саламанки Роатта, Фалделла и другие высокие итальянские военные чины были буквально в шоке от безжалостного истребления пленных и гражданского населения в своем тылу[919]. Канталупо запросил инструкций из Рима, и 2 марта Чано дал ему указания от имени итальянского правительства передать Франко просьбу проявлять умеренность в обращении с противником, поскольку неограниченная жестокость лишь способствует затягиванию войны. Когда 3 марта Канталупо встретился с Франко, каудильо хорошо подготовился к разговору. Канталупо призвал Франко ограничить массовые казни в Малаге, чтобы сбить волну протестов за рубежом. Отрицая свою персональную ответственность и посетовав на трудность контроля за ситуацией, Франко заявил, что массовые казни прекращены, «за исключением проводимых неуправляемыми элементами». На самом деле убийств вряд ли стало меньше, изменился лишь их юридический базис. Беспорядочные казни сменились быстрыми военными трибуналами местных властей и немедленным приведением смертных приговоров в исполнение. Франко заверил Канталупо, что он якобы направил на места указание проявлять большее милосердие к некультурной массе (masse incolte) и продолжать строго наказывать «руководителей и преступников», и в результате, дескать, только каждое пятое дело стало заканчиваться расстрелом.

Тем не менее в Рим продолжали поступать ужасающие известия от Бьянки, итальянского консула в Малаге[920]. Седьмого марта Канталупо получил инструкции посетить Малагу, но Франко отговорил его от этого поступка, сказав, что ситуация слишком опасна для такой поездки. И тем не менее генералиссимус велел снять с должности двух членов военных трибуналов[921]. Сетования Франко на трудности сдержать волну убийств в Малаге явно контрастировали с его ответом кардиналу Гома в ответ на жалобу того по поводу расстрела во второй половине октября баскских священников. Ценя доброе отношение церкви к делу националистов более высоко, чем помощь итальянцев, Франко тут же ответил: «Ваше Преосвященство может быть уверено, что это будет немедленно прекращено». Вскоре после этого Сагронис подтвердил кардиналу, что «были приняты быстрые и энергичные меры»[922].

Всерьез столкнувшись с широким международным резонансом, который вызвала огласка повальных репрессий в националистской зоне, Франко дал блестящее по двусмысленности интервью Рэндолфу Черчиллю. Характеризуя свою политику как «гуманную, справедливую и милосердную», Франко сильно расходился во мнениях на этот счет с Черчиллем и его читателями. Франко заявил, что «главари шайки и виновные в убийствах» будут подвергнуты смертной казни, но это будет справедливое возмездие». При этом он лицемерно обещал, что судить их будут честно, с защитниками и «со всеми возможностями изложить дело, с приглашением свидетелей». Он забыл упомянуть, что защитников будут назначать сами суды, и эти защитники часто будут превосходить обвинение в суровости приговоров. Равным образом после заявления Франко: «Когда мы победим, то должны будем закрепить нашу победу, умиротворить недовольные элементы и объединить страну» – Черчилль не мог представить себе масштаба кровопролития и террора, к которым прибегнут франкисты для достижения этих целей[923].

На протяжении большей части Гражданской войны те пленные, которых не казнили на месте и не убили в тылу националистской армии террористические команды фалангистов, представали перед военными трибуналами. Эти трибуналы работали в спешке, часто судили людей группами по трафаретным обвинениям, почти не давая обвиняемым возможности защищаться. Для утверждения смертного приговора хватало подписи командующего вооруженными силами провинции. После протестов итальянцев с марта 1937 года смертные приговоры стали утверждаться в штаб-квартире генералиссимуса. Последнее слово оставалось за Франко, но не как за главой государства, а как за верховным главнокомандующим. В этой его роли его доверенным лицом был подполковник Лоренсо Мартинес Фусет из военно-юридической службы, юрисконсульт штаба генералиссимуса (auditor