изменилось, словно окаменело, как у статуи, а глаза как будто скрыла плёнка. Скорее всего, он обо всем этом знал.

— Хочу заметить, — продолжил Сибирцев. — Олег Николаевич был незаконно арестован, ему выдвинули обвинение в преступлении, которое он не совершал. И он показал себя невероятно стойким и мужественным перед лицом продажных милицейских чинов. Это прекрасное свойство характера для коммуниста. Те представители власти, которые практиковали фабрикацию дел, арестованы и наказаны по всей строгости закона. И в этом тоже есть заслуга Олега Николаевича.

Всё, что сказал Сибирцев, конечно, было правдой, но мне почему-то казалось, что я не достоин этих похвал, что все это лишнее, ненужное.

Выступил Поздняков, новый ректор МГУ, повторил то, что он написал в моей новой характеристике, когда Грачева арестовали за взятки.

— Я знаю Олега Николаевича с тех пор, как он был студентом МГУ. Окончив с отличием отделение астрономии, сдал блестяще экзамены для поступления в аспирантуру. Его кандидатская диссертация великолепна, при незначительной доработке он вполне может сделать из неё докторскую. Как доцент физико-математической кафедры Туманов читал лекции студентам и пользовался у них огромным уважением. Принципиальный, бескомпромиссный человек в вопросах качества знаний и профессиональной этики. Это свидетельствует о том, что Олег Николаевич станет прекрасным продолжателем дела партии, проводником не только знаний, но и пропагандистом коммунистических идей.

Поздняков сел на своё место, улыбнулся мне одобряюще, и я вспомнил, что он звал меня обратно в университет. И, кажется, надеется на это и сейчас.

Затем с сильным акцентом начал говорить Хорст фон Шмитц.

— Герр Туманов оказать наша стране неоценимые услуги. Благодаря ему был предотвращен покушение на руководителя нашей страны. За что генеральный секретарь Эрих Хонеккер присвоил Туманов высочайшее звание: «Герой ГДР», вручил орден Карла Маркса! Самый высокий награда наша страна. Также герр Туманов, рисковать жизнью, сумел обезвредить банду, они хотеть красть из музей «Зелёные своды» драгоценности на огромную сумму.

Все эти пафосные речи действовали мне на нервы. Возникало стойкое ощущение, что я лежу в гробу и обо мне, как о покойнике, говорят только хорошее. Хотелось вскочить и крикнуть: да прекратите меня восхвалять! И судя по скучающему виду инструктора райкома, он уже знал обо всем. И подобное мероприятие выглядело формальностью, для галочки.

И я никак не мог понять, к чему все этот ливень из елея? Ведь меня уже приняли в кандидаты в члены партии? На кой чёрт это проводить ещё раз? Но потом Полина Комиссарова произнесла фразу, которая ввергла меня в ступор:

— Проводим голосование. Кто за то, чтобы принять в члены Коммунистической партии Советского союза Туманова, Олега Николаевича.

Поднялся «лес рук». Ну не совсем «лес», но руку подняла даже Перфильева, и, конечно, директор.

— Хорошо, принято единогласно. Протокол собрания с ходатайством о приёме в партию Олега Николаевича Туманова будет направлен в вышестоящий районный комитет, который примет окончательное решение.

После этого подал голос, наконец, важный райкомовский гость:

— Ну что ж. Я присоединяюсь ко всем выступающим, и думаю, что ходатайство администрации школы о сокращении кандидатского стажа Олега Туманова, и приём его в члены партии, приуроченный к Дню Победы, будет одобрен.

Вот это изумило больше всего. Оказывается, Назаров подсуетился и вместо того, чтобы отправить в райком решение об исключении меня из кандидатов в члены партии, он заменил на предложение принять меня в партию даже раньше, чем закончится кандидатский стаж? Откуда такая благосклонность? Решил подкупить меня что ли?

После окончания собрания, Агапов расписался в протоколе, пожал мне руку. И сошёл со сцены. Медленно и важно удалившись из зала.

Когда все стали расходиться, я нагнал Сибирцева в фойе и решился задать ему вопрос о Мельникове. Знает ли он что-то об его деле?

— Знаю, — хмыкнул он. — Это тайна следствия, конечно. Но тебе скажу. Адвокат Мельникова развернул такую бурную деятельность, жалуясь на все нарушения, что я думаю, вообще с Кирилла Петровича снимут все обвинения. Пройдёт по касательной, как свидетель. Так что, можешь не волноваться, твоего будущего тестя скоро отпустят, — он одобрительно похлопал меня по плечу и собрался уходить.

Я не стал ему говорить о том, что Марина ушла от меня, и Мельников станет тестем вовсе не мне, но решил все же задать вопрос.

— Подполковник, а ты знаешь о таком прокуроре. Решетов Пётр Сергеевич? Генерал-полковник, из генеральной прокуратуры?

Сибирцев вдруг замер, резко развернулся ко мне, лицо приобрело наряженное выражение, нахмурился.

— Почему ты спрашиваешь?

— Мне нужно.

Он отвёл меня в угол и очень тихо объяснил:

— Страшный человек. Выступает обвинителем на процессах, где выносится всегда высшая мера. Измена родине, теракты. Говорили, что он любое дело может довести до «вышки». Почему ты о нем вдруг заговорил? Я тебе скажу, Олег… — он помолчал, оглянулся, словно боялся, что нас подслушают. — Ни один из тех, кто ему дорогу перешёл, не остался безнаказанным. Понял? А все-таки почему ты интересуешься? На тебе прям лица нет, словно у тебя умер кто-то.

— Марина ушла к Решетову. Мне сказали, что он занялся делом Мельникова.

— Ясно, — коротко обрубил Сибирцев, и добавил: — Всё, Олег, Марина для тебя потеряна навсегда. И если ты встанешь между этим прокурором и Мариной, то тебя уже никто не спасёт. Ни я, ни Хорст фон Шмитц, ни твои покровители. Никто. Ты понял?

Я кивнул, а Сибирцев сразу перевёл разговор на другую тему:

— Кстати, забыл тебе сказать. Мы проверили Назарова. Он не кавалер орденов Славы, нет полного набора медалей за взятие европейских городов. У него есть медаль за взятие Праги. Один орден Славы. И ещё несколько медалей. И все.

— Как это возможно? Но я сам читал в его личном деле, что он полный кавалер орденов Славы! — изумился я.

— Значит, ты ошибся. Мы подняли его дело, которое было послано сюда в Глушковск. Сравнили с тем, что было в Саратове. Все идентично. Бывай, — он протянул мне руку, которую я пожал.

И я остался стоять, словно обездвиженный снежной лавиной, которая обрушилась внезапно, похоронив меня под мёртвым и тяжёлым покрывалом.

То, что рассказал Сибирцев о Решетове, противоречило словам Бориса. Выходило, что прокурор, наоборот, мог довести дело Мельникова до смертного приговора, а не спасти его. Но в то же время почему-то адвокат активизировался и сделал уже шаг к освобождению Кирилла Петровича. А что касается Назарова, то я вообще растерялся. Своими глазами видел весь этот список