От волнения польский акцент дамы усилился, и её речь стала очень похожа на шипение. Владислав Казимирович тоже шипел, но о своём:

— Чёрт знает что! Почему вы, Александр Аполлонович не можете держать в узде своих холопов? Пороли их мало? Да как они посмели! Врываются в усадьбу, объявляют меня вампиром, суют мне в рот всякую дрянь. Глупое, невежественное стадо! А старуха, которая ими верховодит, вообще безумная.

— Не такие уж они глупые, — возразил Ржевский. — Я их не оправдываю, но согласитесь: в их словах на счёт Полуши и других пропавших есть резон.

— Вы намекаете, что я мог украсть вашу Аполлинарию? — взвился Владислав Казимирович, однако со связанными за спиной руками ему было трудно вскочить на ноги. Он вынужденно плюхнулся обратно на диванчик.

— Я не намекаю, — ответил Ржевский. — Я прямо говорю, что вы и ваша супруга, занимаясь похищением окрестных селян, невольно создали себе репутацию упырей.

— Я никого не похищала! — прошипела Барбара и кивнула на мужа. — Это всё он. А я лишь пыталась скрыть следы его глупых поступков.

— Не пришлось бы ничего скрывать, если бы ты мне деньги давала, — в свою очередь зашипел Владислав Казимирович. — Я мог бы честно приобретать то, что мне нужно для театра. Но ты же не давала!

— Если бы давала, мы давно бы разорились! — возразила Барбара, потирая запястья рук, наконец, освобождённых от верёвки. — Тебе же дешёвые не нужны! Ты же хочешь покупать крепостных за двести пятьдесят рублей, за четыреста рублей, за пятьсот рублей! А сам понятия не имеешь, как трудно деньги достаются.

Владислав Казимирович в ответ коротко выругался по-польски, а Тайницкого это почему-то заинтересовало:

— Что-что вы сказали?

— Не важно, — огрызнулся Крестовский-Костяшкин. — Развяжет меня кто-нибудь или нет?

— Мне послышалось, что вы назвали свою жену кровожадной, — признался следователь.

— Нет, — коротко ответил Владислав Казимирович, а Ржевский, кое-что зная по-польски, решил пояснить:

— Он сказал не «кровожадна», а «курва жадна», то есть «жадная потаскуха». — Поручик повернулся к Барбаре: — Простите, пани.

— Ничего, — улыбнулась та, приглаживая волосы и пытаясь как-то привести себя в порядок.

Теперь Тайницкого заинтересовала Барбара, которая, улыбнувшись, невольно показала клычки.

— Мадам, — удивлённо произнёс он, — у вас, в самом деле, острые зубы?

— Шутка природы. — Крестовская-Костяшкина снова улыбнулась. — В юности хотела их подпилить, но затем обнаружила, что многим мужчинам нравится.

— Развяжите меня! — продолжал требовать Крестовский-Костяшкин.

Ржевский хотел это исполнить, но Тайницкий жестом остановил поручика и вдруг сделал для себя ещё одно открытие:

— Владислав Казимирович, какая у вас занятная форма ушей! С острыми кончиками. — Следователь даже наклонился к собеседнику, чтобы посмотреть вблизи.

Крестовский-Костяшкин в ответ съязвил:

— Надо же! А я за всю жизнь не заметил! Да, острые, как у сатира. И что? Одни говорят, я с такими родился, а другие говорят, что меня доктор, когда у моей матушки роды принимал, за уши тянул, вот они и вытянулись.

— А кожа у вас и у супруги такая белая, — продолжал наблюдения Тайницкий.

— Мы с мужем не любим бывать на солнце, — сказала Барбара. — Неужели это такая редкость? Говорят, в Петербурге всё высшее общество выглядит так же. Какие выводы вы из этого сделаете?

— Я-то никаких не сделаю, — очень серьёзно ответил следователь, выпрямляясь и перестав так внимательно разглядывать собеседников. — Я ведь — человек образованный. А вот крестьяне — нет. И все особенности вашей внешности будут истолкованы как черты, присущие упырям. Поэтому единственный способ спасти вас от расправы — увезти отсюда.

— Увезти? — переспросила Барбара. — А усмирить бунт вы не можете? Скажите холопам, чтобы перестали творить бесчинства. Прикажите им именем государя. Они вас послушают.

— Я бы не был так уверен, мадам. — Тайницкий покачал головой. — Думаете, зачем я устроил спектакль перед крыльцом? Есть такая пословица: если не можешь остановить толпу, надо возглавить. Однако этот способ управления толпой имеет свои недостатки. Я не могу сказать, что все ошиблись, и что вы с мужем — вовсе не упыри.

Крестовский-Костяшкин прервал эти рассуждения, крикнув:

— Развяжите меня наконец!

Ржевский взглянул на Тайницкого, но тот решительно помотал головой. Дескать, нет, даже не думайте.

— Владислав Казимирович, — произнёс следователь, и его голос с каждым мгновением становился всё жёстче, — если мне не изменяет память, минуту назад вы сознались в преступлении. Вы похищали чужих крепостных.

— А! — воскликнул Крестовский-Костяшкин и пошевелил плечами, ведь связанные руки, судя по всему, уже начали затекать. — Так я в ваших глазах преступник⁈ А теперь я заявляю, что себя оговорил. Я никого не похищал.

— Значит, чужих крепостных в вашей усадьбе нет? — спросил Тайницкий.

— Нет.

— Но ваша супруга сказала…

— Тогда пусть она укажет, где эти крепостные! — перебил Крестовский-Костяшкин и посмотрел на жену.

На лице Барбары вдруг появилось замешательство.

— А! Не может! — победно воскликнул Владислав Казимирович. — Она просто на меня наговаривает. Хочет от меня избавиться. И Александр Аполлонович, если так уверенно называет меня похитителем, пусть покажет, где же похищенные.

— Значит, предлагаете нам искать самим? — Тайницкий был то ли раздосадован, то ли рассержен, то ли всё вместе.

— Никого вы не найдёте, — ответил Крестовский-Костяшкин. — А после ещё извиняться будете, что держали связанным честного человека, которого должны были защищать от всякого быдла, взбесившейся черни…

Ржевскому стало обидно за своих крестьян:

— Да хватит уже, Владислав Казимирович, их так называть. Да, они погорячились немного. Но ведь не на пустом же месте.

— Тупое быдло! — повторил Крестовский-Костяшкин, видя, что поручику это неприятно. — Кто кроме быдла станет поджигать сенной сарай для того, чтобы ночью осветить двор! Я им говорил: «Зажгите фонари. У нас по всему двору фонари стоят как раз для этого». А быдло мне отвечает: «Не учи нас». И фонарь использовали только затем, чтобы меня с женой к нему привязать.

— А! Так вот что это был за железный столб, — наконец понял поручик.

— Вы, Александр Аполлонович, своим холопам под стать, — язвительно заметил Владислав Казимирович, заставив Ржевского мысленно вскипеть. И всё же поручик промолчал, понимая, что для вызова на дуэль сейчас время совершенно не подходящее.

— Пойдёмте, Александр Аполлонович,