крестьяне здешние согласны, что их баре — упыри. Кому же знать, как не этим крестьянам!

— Они согласны? — переспросил Тайницкий. — Значит, крестьяне из деревни, принадлежащей Владиславу Казимировичу, тоже участвуют в разгроме усадьбы?

— Нет. — Маланья помотала головой. — Зачем? Тут и так народу полно. Они пришли и ушли.

— А зачем тогда приходили? — не понял Тайницкий.

— Увидели издали, что усадьба горит, — ответила Маланья. — Прислали мужиков посмотреть, не надо ли чем помочь.

— Помочь тушить или усадьбу грабить?

— Шутишь! — Маланья снова насупилась. — Они мужики хорошие. Пришли посмотреть, а тут мы. Слово за слово. Оказалось, что здешние крестьяне давно поняли, что их баре — полуверцы.

Ржевский, встав рядом с приятелем, пояснил ему:

— Полуверцы — это ведьмы и колдуны. Они в Бога верят, но поклоняются дьяволу.

— Вот-вот, — одобрительно кивнула Маланья. — Барин наш в этом понимает! А когда мы тем мужикам сказали, что их баре — упыри, то даже и спору не было. Полуверцы рано или поздно всегда упырями становятся, поэтому мужики только спросили: «Может, помочь чем?» Мы в ответ: «Укажите, где тут упыриное казино». Мужики не знали. Они даже слова такого не знали — «казино». Ну мы их и отпустили. А то вдруг на них упыриные чары, и они нам упырей пытать не дадут, начнут заступаться.

— Пытать? — Тайницкий, кажется, уже понял, что переубедить толпу невозможно.

— Мы уж и так пытали, и эдак, — сказала Маланья и снова принялась докладывать Ржевскому: — Мы уж всё над этими упырями пробовали: понуждали их жевать лук репчатый, чеснок и редьку. Все же знают, что нечистая сила этого не выносит. А упыри кривятся, но тайну не выдают, где наших людей спрятали и где тут казино. Что ж делать-то, а?

— Отвязать от столба, — приказным тоном произнёс Тайницкий.

— А ты кто таков? — спросила Маланья, уперев руки в бока. — Сначала вопросами сыпешь, а теперь ещё и распоряжаешься!

Староста деревни Горелово, человек более спокойный, спросил не так резко:

— Вы кто такой будете?

Староста из Пивунов поддакнул, а Тайницкий оглядел всю толпу и сам повернулся так, чтобы все его хорошо разглядели.

— Я — посланец от самого государя, — объявил он. — Государь прослышал, что у вас тут творится, и прислал меня, чтобы я на месте провёл следствие.

Ржевский решил подыграть, вспомнив беседу Тайницкого со стариком из Пивунов и то, какое впечатление произвело на старика слово «государь».

— Всё так и есть! — по-прежнему стоя рядом с приятелем, громко сказал поручик. — Я сам, как только из упыриных лап вырвался, поехал во Ржев за подмогой и там повстречал вот этого чиновника. Зовут этого чиновника Пётр Петрович Скрытников. Можете спросить во Ржеве кого угодно — вам всякий скажет, что это из Петербурга человек. С секретным предписанием в наш уезд прибыл.

Тайницкий вполголоса бросил Ржевскому:

— Всё-таки разболтали тайну.

— Для государственной пользы, — так же тихо ответил поручик.

Толпа загалдела, поэтому их тихого разговора никто бы не услышал, даже если б прислушивался, но сам Ржевский как будто различал среди общего гама знакомые голоса. Вот лакей Ванька и конюх Ерошка, и Груша с Дуней, и псарь, и другие.

В неверном свете пламени, которое не могло как следует осветить толпу дальше первого ряда, поручик плохо различал лица. Но, судя по голосам, вся дворня находилась в толпе и радовалась, что барин «вырвался от упырей и привёл подмогу».

Незнакомые голоса вторили знакомым. Собравшиеся крестьяне все были очень довольны, что государев человек «всех рассудит».

— Ваше высокоблагородие, — обратился староста деревни Горелово к Тайницкому, сумевшему вызвать всеобщее почтение. — А не прикажете ли упырей калёным железом пытать? Средство верное.

— Да что им железо! — возразила Маланья. — Тьфу! Они ж мёртвые! Боли не чувствуют. А вот если им в рот снова лучку да побольше!.. Чеснок и редька, видать, потому не помогли, что они из прошлогодних запасов. Зато лучок свежий! Авось проймёт!

— Нет, — сказал Тайницкий. — У меня своё средство. Отвяжите упырей от столба.

— Какое средство? — осведомился староста из Пивунов.

— Слово заветное, — важно произнёс Тайницкий.

— А что за слово-то? — с явным интересом спросила Маланья.

— Как же я тебе скажу, если оно заветное? — Тайницкий многозначительно улыбнулся, и эта улыбка вместе с отказом сообщить подробности оказалась убедительнее всего.

— Отвязать-то можно, — согласился староста деревни Горелово. — А дальше?

— Дальше ведите их в дом, в комнату, где окон и дверей поменьше. Я и Александр Аполлонович будем в той комнате с упырями говорить, а вы — снаружи сторожить.

— Может, лучше здесь поговорите? — спросил староста из Пивунов. — Зачем упырей отвязывать? Они ж могут на вас кинуться.

— Да, дело опасное, — согласился Тайницкий. — Но заветное слово при всех говорить нельзя. Поэтому и запрёмся в комнате, а вы снаружи стерегите получше. — Он задумался. — И горбуна надо где-то запереть, а то очень он силён: столб из земли выворотит и убежит. Лучше пусть взаперти сидит.

* * *

Комнатой, наиболее удобной для разговора с «упырями», была признана библиотека. Оказалось, что там всего три окна и две двери, да и пространство в целом небольшое: четыре зажжённых канделябра освещали его полностью.

Крестовских-Костяшкиных отвязали от столба, но руки им так и оставили скрученными за спиной, после чего чету «упырей» провели в выбранное помещение и усадили на диванчик. Тот самый, на котором ещё несколько дней назад сидел Владислав Казимирович, рассказывая Ржевскому, что ни в коем случае не следует ходить в западное крыло.

Тайницкий задёрнул шторы на всех окнах. Крестьяне, приведшие «нечисть» в библиотеку, вышли. Ржевский проверил обе двери — плотно ли закрываются — и строго велел сторожам, стоявшим снаружи, не подслушивать. Ведь заветное слово должно храниться в секрете!

Чтобы ещё больше защититься от любопытных, поручик заткнул замочные скважины бумажками и, наконец, подошёл к Барбаре Крестовской-Костяшкиной — развязать ей руки. «Нехорошо ей так сидеть, — подумал Ржевский. — Дама всё-таки, хоть и замешана в тёмных делах». Однако она истолковала этот галантный жест по-своему.

— Мой рыцарь! — нисколько не стесняясь мужа и Тайницкого, воскликнула Барбара. Затем с опаской оглянулась на двери и добавила уже тише: — Я знала, что ты придёшь