class="p1">— Не знаем! Христом Богом клянёмся: не знаем! Откуда нам знать⁈

— Но ваш барин не мог один увести и спрятать шестерых, которые упирались и идти не хотели, — возразил Тайницкий.

— Так ему небось разбойники помогли, — ответил лакей, который с самого начала вёл речь от имени всех.

— Какие ещё разбойники? — спросил Тайницкий.

— Обыкновенные, — сказал лакей. — Служили нашему барину, всех в страхе держали. Ежели надо кого высечь или по-другому наказать, то барин им приказывал исполнить. А когда у нас новые люди появлялись, то их те самые разбойники привозили на телеге. В последний раз девицу привезли — Полушей звать. До этого — другую девицу, молоденькую совсем, Маринкой звать. До этого мужиков привозили: двоих братьев, каждого из которых Митькой кличут. До этого: Кузьму и Никифора. И сами же эти разбойники следили, чтобы никто из новых не сбежал. А если кто пытался, могли высечь или железо на ноги надеть. — Рассказчик кивнул на кухарку Ржевского: — Да я уже всё это Маланье Якимовне говорил.

На последнее замечание Тайницкий как будто не обратил внимания. Он явно предпочитал всех опрашивать лично, а не полагаться на чужие пересказы. Вот и теперь продолжил допрос:

— А барыня ваша этих разбойников не боялась? Или она тоже им приказывала?

— Нет, не приказывала, — ответил лакей. — Но и не боялась. У неё же Игнат есть.

— Это тот горбун, — подсказал Тайницкому Ржевский. — Личный слуга Барбары и, насколько я могу судить, весьма надёжный.

— Игната даже разбойники боялись, — продолжал лакей. — Однако стычек меж ними не случалось. Это потому что у бар наших уговор был: в дела друг друга не лезть.

— А где эти разбойники находились, когда начался штурм усадьбы? — спросил Тайницкий.

— Где и обычно. Сторожили, чтобы ночью никто не сбежал.

— А после куда делись?

— Говорю же: не знаем мы, — жалобно повторил лакей. — Такая суматоха началась! Время ли было за разбойниками следить!

Ржевский слушал этот разговор лишь вполуха. Он в отличие от Тайницкого вполне доверял своей кухарке и полагал, что если она не смогла ничего выяснить у «зашуганной» дворни, то и Тайницкому не удастся.

Чтобы чем-то себя занять, поручик с зажжённым канделябром в руках поднялся на сцену, находившуюся в глубине комнаты и начал осматривать.

Занавес из дорогого красного бархата доказывал, что Крестовский-Костяшкин действительно тратил на своё увлечение много денег, пока было, что тратить. Но никаких других выводов после осмотра сцены поручик сделать не мог.

Здесь ещё днём стояла Полуша. Но что делала? Об этом судить было трудно. Честно говоря, Ржевский опасался, что Полушу заставляли играть что-нибудь неприличное. Одно дело, когда она играет в неприличное с барином и совсем другое дело, когда — с каким-нибудь актёришкой, а Владислав Казимирович наблюдает из зрительного зала.

Однако задник, разрисованный весьма затейливо, всё же показывал, что здесь ставилась не пастораль про совокупление пастухов с пастушками и не пьеса про эротические игрища греков.

Верхнюю половину холста занимало голубое небо с облачками, а посередине два ангелочка держали уже знакомый Ржевскому герб «Елита», то есть «Кишки»: закруглённый книзу щит с тремя перекрещенными копьями, вместе похожими на букву «ж». На нижней половине холста в левой части был нарисован древний замок, стоявший на скале и окружённый лесом. Мимо замка текла река. Справа виднелось поле, на котором проходило некое сражение, но оба войска почти скрылись за густыми клубами пыли.

«Вряд ли на этом фоне кто-то совокуплялся, — подумал поручик. — Разве что после репетиции, по собственной воле, а не по роли. Да и пришлось бы это делать на голом дощатом полу». Никакого подходящего реквизита на сцене не было.

Ржевский как раз выискивал реквизит, который мог находиться где-нибудь в углу, когда поймал на себе взгляд Тайницкого. Вид театральной сцены, освещённой пусть даже одним канделябром, кажется, навёл следователя на мысль:

— А что за пьесу здесь ставили? Про что она была?

— Мудрёное что-то, простым людям не понять, — ответил лакей.

Тайницкий продолжал спрашивать:

— А кто в этой пьесе играл? Актёры среди вас есть?

Раздался тонкий женский голос:

— Есть, — и вперёд выступила молодая брюнетка. Насколько можно было судить в полумраке, весьма миловидная, одетая и причёсанная, будто барышня.

— Как тебя зовут? — спросил Тайницкий.

— Аграфена… то есть Агриппина.

— Ты в новой пьесе играла?

— Сначала играла, а затем барин отстранил, — со вздохом сказала Агриппина.

— Кого играла-то?

— Страдающую Польшу. Аллегорическую женскую фигуру.

От этой аллегории за версту веяло польским патриотизмом, вредным для России и, значит, представляющим интерес для тайной полиции. Тайницкий оживился:

— А фигура говорящая?

— Нет. Там не говорить надо, а голосить.

— А текст роли помнишь? Можешь проголосить какой-нибудь монолог?

— Мне и роль-то толком не объяснили, — обиженно ответила Агриппина. — Барин дал один лист с ролью и отобрал почти сразу. Говорит: «Тихо голосишь, слов не разобрать». Отдал роль этой Полушке, а мне даже за репетицией следить не позволял.

— Барин не любит, когда репетицию видят посторонние, — подтвердил лакей.

Тайницкий кивнул, но не оставлял надежды вытянуть из свидетельницы хоть что-то полезное:

— Но ты говоришь, что страдающую Польшу играла. А что по роли надо было делать?

Актриса пожала плечами:

— Страдать.

— Ещё актёры есть? — спросил Тайницкий.

Началась перекличка.

Агриппина позвала некоего Касьяна, а затем — Кассия. Однако ни тот, ни другой не откликнулись. Дальше все наперебой звали Савву и Авла. Затем искали Зосиму и Зевса, Алешку и Ахилеску, а после них Гераську и Геркулеску. Но эти тоже не отозвались.

— Никого нету, — подытожил лакей. — Только Аграфена… то есть Агриппина.

— Что же такое у вас творится! — удивился Ржевский. — У вас люди десятками пропадают, а никто ничего не видит.

— Почему десятками? — не понял лакей.

— Шайка разбойников пропала — вы не видели. А теперь десять человек актёров исчезло.

— Актёров мужеска пола всего пять.

— А звали-то десятерых, — заметил поручик.

— У них по два имени, — пояснил лакей. — Одно при крещении данное, а другое, которое барину нашему нравится. Барин не любит имён, которые на русский лад.

— Значит, вот почему он Полушу зовёт Аполлинарией, — пробормотал Ржевский.

— А разбойников не то чтобы шайка,