— Я в седле плоховато держусь, — признался Тайницкий. — Лучше поедемте в коляске.

— Коня надо сменить, — так же спокойно сказал Ржевский, глядя на уставшего рысака. Животное, пока люди были заняты разговором, успело вместе с коляской заметно сдвинуться от крыльца в сторону конюшни. Дескать, распрягайте уже.

— Некогда, — возразил Тайницкий.

— Конь устал, — объяснил поручик. — Может отказаться везти. А даже если не откажется, всё равно на полпути упадёт. Ну, загоним. А толку?

Увы, конюх Ерошка, которому обычно поручалась вся возня с лошадьми, уехал спасать барина. Пришлось Ржевскому возиться самому: распрягать, запрягать и не только, ведь несмотря на то, что драгоценна была каждая минута, поручик всё же не смог бросить уставшего рысака на попечение старого привратника и мальчишки. Отведя коня в конюшню, сам напоил согретой на солнце водой — ни в коем случае не холодной. И сам же дал овса и сена, а то, если доверить это несведущим, они по незнанию могут перекормить, особенно овсом.

— Быстрее, — торопил Тайницкий. Торопить — это единственное, что он мог, поскольку ни разу не имел дела с упряжью, а об уходе за лошадьми знал только понаслышке.

— Быстро — хорошо не бывает, — наставительно произнёс Ржевский, как вдруг вспомнил Ефросинью в роще: — Вернее, бывает, но сейчас не тот случай.

Глава одиннадцатая,

в которой почти всё выясняется

Даже свежий конь не смог засветло доставить Ржевского и Тайницкого к месту погрома. Когда приятели подъехали к усадьбе Крестовских-Костяшкиных, закат уже отгорел, небо потемнело, но впереди, словно второй закат, светилось зарево пожара.

Перед воротами усадьбы всё заполонили пустые телеги, за которыми присматривало несколько мужиков. Сторожам, казалось, всё равно, что в их таборе только что прибавилась ещё одна повозка, — лишь бы число не убывало, — поэтому они даже не спросили: «Кто там?»

Из-за этих телег подъехать ближе оказалось невозможно. Ржевскому с Тайницким пришлось, оставив коляску, дальше пробираться пешком, и так они подошли к воротам, а при взгляде через прутья стало понятно, что пожар нестрашен. Горела лишь одна из хозяйственных построек, освещая всё далеко вокруг. Барский дом не пострадал — пока что.

Прочные кованые ворота с вензелем «КК» тоже были целы — даже остались запертыми! — и кованая ограда полностью уцелела. Зато шагах в двадцати от ворот — там, где эта ограда уступала место простому деревянному забору, — зиял огромный пролом. Значительная часть забора оказалась повалена, открывая прямую дорогу во двор усадьбы, где как раз разворачивалось действо.

Ржевскому и Тайницкому уже на подступах к воротам стало многое видно. Собравшиеся во дворе могли бы, в свою очередь, видеть прибывших. Однако толпа, увлечённо наблюдая за тем, что творилось перед крыльцом барского дома, не замечала никого у себя за спиной.

Пройдя пролом в заборе, Ржевский начал протискиваться через людской заслон. Тайницкий последовал примеру поручика, и пусть их поначалу не пускали, но, увидев, что это баре (да ещё в мундирах!), расступились. Так оба оказались перед крыльцом, то есть в эпицентре событий, а события эти очень напоминали судилище — самый простой его вид, где судьи не имеют атрибутов власти и о пристойном внешнем облике у подсудимых никто не заботится, даже если подсудимые в неглиже.

Слева от крыльца стоял голый по пояс чернобородый горбун. Руки были скручены за спиной и за запястья привязаны к железному столбу.

Справа от крыльца стояла чета Крестовских-Костяшкиных, точно так же привязанная к другому похожему столбу. Владислав Казимирович был в домашних туфлях и халате. Барбара — босая, в белом пеньюаре, и это одеяние даже в неверном свете пожара подчёркивало бледность её кожи и черноту волос, сильно растрёпанных и отчасти скрывавших лицо.

Возле четы Крестовских-Костяшкиных прохаживались два степенных мужика, в одном из которых Ржевский опознал старосту своей деревни, а второй, очевидно, являлся старостой из Пивунов.

Возле мужиков суетилась кухарка Маланья, которая что-то им советовала.

Именно Маланья первой окликнула Ржевского:

— Барин! Живой! — Правда, она тут же опомнилась и строго велела: — А ну перекрестись!

Ржевский послушно исполнил повеление, понимая, что иначе будет признан упырём.

— Барин, а ты, выходит, и во второй раз из упыриных лап вырвался? — спросила Маланья.

— Вырвался, — кивнул поручик, ведь с толпой было лучше не спорить. К тому же госпожа Крестовская-Костяшкина прошлой ночью (точнее, на рассвете) действительно взяла его в плен с помощью своего слуги-горбуна. А цепкая «лапка» дамы даже оставила на плече царапины.

— И этот, в зелёном мундире, пусть перекрестится! — велела Маланья.

Тайницкий тоже перекрестился. Аж три раза — на всякий случай.

— Барин, — принялась докладывать Маланья, — мы упырей поймали. И Владислава Казимировича, и его жену Барбарку. Но они не говорят, где Полушка и те мужики, которые из Пивунов пропали. И про казино своё не говорят.

Ржевский ещё раз оглядел Крестовских-Костяшкиных, а затем посмотрел на горбуна:

— Этот только мычать может, языком не владеет. Не скажет он вам ничего.

— Так это и не упырь! — ответила Маланья. — Он упыриный прислужник. Мы его только для того связали, чтоб не мешал. Здешняя дворня, когда мы пришли, только для виду сопротивлялась, а этот всерьёз решил биться. Взял в каждую руку по топору и давай махать. Но мы его несколькими вилами к стенке припёрли, и тогда он себя связать позволил.

— А с Владиславом Казимировичем и Барбарой вы как обошлись? — спросил Ржевский.

— Как с упырями и положено! — ответила Маланья. — Святой водой кропили, молитву над ними читали, крестом святым осеняли, а упыри только кривятся, но ничего не говорят.

— А вы уверены, что это упыри? — громко спросил Тайницкий. Кажется, он в отличие от Ржевского хотел поспорить с толпой.

— А кто ж, если не упыри! — воскликнула Маланья. — Все тут согласны, что упыри. А ты с чего сомневаешься?

— А если вам показалось?

— Кому показалось? — насупилась Маланья. — Я ещё тогда, когда вот этого впервые увидала, — она показала на Владислава Казимировича, — сразу поняла, что он упырь. Даже барин наш больше не сомневается.

Ржевский покосился на Барбару. Ему почему-то было не всё равно, что она подумает, если узнает, что он называл её упырихой, однако Барбара даже не пошевелилась — как если бы не услышала.

Маланья меж тем продолжала:

— Даже