— меж тем добавил лакей. — Всего четверо. Но куда они скрылись, не знаю, хоть убейте.

— А у разбойников тоже по два имени? — зачем-то спросил Ржевский.

— У нас у всех по два, — со вздохом ответил лакей. — Я вот Лукьян, но барин Лукианом зовёт.

— А что же он вас именует на римский и греческий манер? — спросил Тайницкий. — Почему польские имена не даёт?

— Говорит, что не заслужили, — снова вздохнул лакей Лукьян. — Польскими именами барин только разбойников наградил. Говорит: «Вот они заслужили, а вы — нет».

Поручик хотел ещё что-то спросить, но Тайницкий сказал:

— Александр Аполлонович, пойдёмте, здесь нам больше делать нечего.

* * *

Вслед за театральным залом, конечно, следовало осмотреть личные комнаты Владислава Казимировича, но Ржевский и Тайницкий сделали это больше для проформы, чем ради чёткой цели. Вряд ли там осталось что-то полезное для расследования.

Сначала заглянули в кабинет, и, как только пространство осветилось, поручик сделал вывод:

— Этого следовало ожидать — кабинет в рыцарском стиле.

— Этого следовало ожидать — все документы сожжены, — сказал Тайницкий, подходя с канделябром к камину. Там была целая куча золы и целый ворох чёрных лепестков — останков сгоревшей бумаги.

В той же куче лежали несколько книг, причём сожжены они были правильно. Их кинули в огонь не в закрытом виде, а в раскрытом, поэтому пламя дочиста съело все страницы, оставив только обугленные обложки.

Тайницкий аккуратно приподнял одну из них:

— Интересно. Что же это было? Иностранные издания?

Пепел с обложки частично осыпался, и на ней стало видно тиснение, похожее на крест.

— А! — вдруг догадался Ржевский. — Это латинские книжки. Самая большая — Библия. А которые поменьше — карманный молитвенник и ещё что-нибудь в этом роде. Я так и подозревал, что Владислав Казимирович — католик, хотя он меня уверял, что православный и что у него только жена католичка. Но зачем книжки жечь?

— Очевидно, чтобы скрыть следы своего отпадения от православия, — предположил Тайицкий. — Отпадение от православия — серьёзное преступление. Одно дело — изначально быть католиком, и совсем другое — быть православным и перейти в католицизм. За такое можно и на рудники.

— Вы как-то неуверенно говорите, — заметил поручик. — Значит, можно и не на рудники?

Следователь задумался.

— Можно. Если государь будет снисходителен. И если улик маловато, а это, увы, как раз случай Владислава Казимировича. Все свидетельства сгорели, а одной обугленной обложки мало, чтобы предъявить обвинение в отпадении от православной веры.

— А если жена подтвердит? — спросил Ржевский.

— Всё равно мало. Её слово против его слов.

Тайницкий меж тем прошёлся по кабинету. Все ящики письменного стола и шкаф рядом были вычищены. Не осталось ни одной бумажки.

— Пойдёмте, Александр Аполлонович, нам здесь…

— … больше нечего делать, — закончил поручик и с этими словами направился в соседнюю комнату — спальню.

Увы, и там всё повторилось: в комнате (конечно же, обустроенной в рыцарском стиле) обнаружилось несколько пустых ящиков, которые хозяин даже не потрудился задвинуть, будто говоря: «Да, господа, здесь кое-что лежало, но вы опоздали».

Тайницкий на всякий случай проверил все остальные ящики, в которых, конечно же, оказались разные предметы мужского гардероба. Следователь даже прощупал ткани — не спрятаны ли среди них бумаги. Но нет.

Ржевский, держа оба канделябра (свой и взятый у Тайницкого), заметил:

— Знаете, Ива… то есть Пётр Петрович, я вот всё думал, завидую вам или нет. С одной стороны хорошо, что вы на службе можете во все щелки заглядывать. Но вам же приходится ещё и мужские подштанники щупать, а в этом приятного мало.

На этом осмотр покоев Владислава Казимировича мог бы закончиться, но Тайницкий, которому по должности полагалось быть внимательным, вдруг заметил, что в углу спальни есть дверь, полускрытая шторой.

— А там что?

— Другие барские комнаты, — ответила Маланья. Она вместе с деревенскими старостами и несколькими другими крестьянами продолжала следовать за Ржевским и Тайницким.

— Комнаты нежилые, — добавил староста деревни Горелово. — Такие, будто от покойника остались. И там две дырки в стене проделаны не пойми для чего.

— Какие дырки в стене? — Тайницкий открыл дверцу, за которой оказалось что-то вроде чуланчика.

Напротив входа в чуланчик была ещё одна дверь, а рядом с ней стояла складная лестница.

— Вон там дырки! — сказала Маланья, указывая куда-то вверх, на стену. — Мы сначала подумали: «Откуда свет?» А оказалось — дырки.

— Ничего не понимаю, — признался Тайницкий, но Ржевский понял: «Значит, Владислав Казимирович всё-таки любит подглядывать!»

Поручик вышел из чулана во вторую дверь и оказался в знакомом месте — в спальне покойного Казимира Крестовского. Именно там Ржевский, когда гостил в усадьбе, томился в ожидании ночного свидания и там же видел портрет пана Казимира с «живыми глазами».

Ржевский поднёс канделябр как можно ближе к портрету и громко спросил:

— Ну что, Ива… Пётр Петрович? Видно дырки в стене?

По расчётам поручика обе дыры, подсвеченные со стороны спальни, для Тайницкого, находящегося в полутёмной кладовке, должны были стать весьма заметными.

Вместо ответа послышался какой-то шум, а затем Тайницкий всё же ответил:

— Александр Аполлонович, видно! Теперь я даже вас вижу. Стою на лестнице и на вас смотрю. А вы меня видите?

— Поведите глазами вверх-вниз, — попросил поручик.

Портрет пана Казимира как будто снова ожил.

— Занятно! — воскликнул Ржевский и признался: — Выходит, когда я в усадьбе гостил и на ночь оставался, Владислав Казимирович за мной следил через дырки в стене. Но зачем это, понятия не имею.

— А сами вы ночью что делали? — спросил Тайницкий, всё так же глядя на поручика глазами портрета. — Спали и всё?

— Обижаете, Пётр Петрович, — ответил поручик. — У меня свидание намечалось с пани Барбарой. Я ни на минуту не задремал, пока в этой спальне сидел и ждал полуночи.

— Значит, свидание было в этой комнате? — уточнил Тайницкий.

— Вовсе не значит, — возразил Ржевский. — Свидание было в спальне пани Барбары.

— А почему тогда за вами следили здесь, а не там? — спросил Тайницкий, но уже не через стену. Он тоже зашёл в комнату и оглядывал интерьеры.

Ржевский меж тем задумался:

— Вы хотите сказать, что за мной должны были следить и у