удивлённым, но я знаю — с тех пор, как я узнала о смерти старого Лазаря, — что он вполне способен притворяться.

— Опять этот тип? Разве вы ему уже не причинили достаточно боли?

— Ты его защищаешь?

— Нет. Мне плевать на этого парня. Но Фолетт и даже Стиви всё-таки дорого заплатили за то, что сблизились с ним.

— А ты… ты когда-нибудь сближался с ним?

— О чём ты мне рассказываешь, Нина? Я его не знаю.

Не давать ему передохнуть.

— Послушай меня внимательно, Карим. Я знаю! Я знаю, что ты лжёшь. Я знаю, что ты не рассказал мне, что видел в ночь на 29 апреля 83-го. Ты позволил Джо гнить в тюрьме, не пошевелив и пальцем, хотя он не толкал Майю. Кого ты защищаешь, Карим? Кто ты такой, Карим? Кто был с тобой той ночью?

60

Рассказ Джо

То, чего ты никогда не узнаешь, Фолетт

Я позволяю «Нокиа» звонить, держа его на вытянутой руке. Проверяю номер, прежде чем закрыть крышку.

Офелия

Подумать только, я мечтал об этой секунде целых пятнадцать лет: о том, что ты снова свяжешься со мной, Фолетт, что ты наконец согласишься поговорить со мной. Подумать только, я выдержал — и в тюрьме, и в реабилитационном центре — только благодаря этой единственной надежде… А в тот момент, когда ты звонишь мне, Фолетт, я не беру трубку!

— Ты не отвечаешь, Джо? — спрашивает меня Ришар Видам.

— Позже.

Я кладу телефон в карман и смотрю на странное сооружение, в котором мы находимся. Один из портовых силосов. Пустой. Бетонный собор с потолком высотой почти сто метров. Десятки голубей оказались здесь в ловушке. Они порхают в огромном полом цилиндре, питаясь остатками зерен, прилипшими к стенкам, и парящими в воздухе соломинками. Запах помета, промышленного моющего средства и брожения едва терпим.

— Так давайте поскорее с этим покончим, — продолжает Видам. - Чего вы от меня хотите? Я согласился встретиться с вами на вашем рабочем месте, потому что вы настаивали, но у меня есть не больше десяти минут, чтобы уделить вам внимание.

Я пристально смотрю на Видама. Он продолжает играть роль маленького начальника, привыкшего, что все ему подчиняются, но он блефует. Он знает, что у меня есть козыри на руках, но не знает, какие именно. Иначе он бы не пришёл на эту встречу в заброшенный силос в порту Руана. Как только Нина позвонила мне и всё рассказала, я позвонил в его офис — мне осталось лишь назвать секретарше два имени: своё и имя Метте Олсен.

— Не торопитесь так, Ричард, я, напротив, думаю, что нас ждёт долгий разговор. Понимаете, в течение многих лет, как говорится, я не доверял вам. Меня настораживала ваша высокомерная манера поучать других, и каждый вечер я задавал Мае одни и те же вопросы: почему этот тип управляет нашими деньгами? Почему он оплачивает наши счета? Подписывает наши чеки? Потому что ты всё тратишь на выпивку, — отвечала она мне, вот почему, и мы ссорились, поговорить было невозможно! Мая знала, что мать перечисляет ей деньги — 1 500 франков в месяц, так было видно по выпискам со счетов, — но они были слишком рассержены друг на друга, чтобы об этом говорить; к тому же они никогда не виделись, а Мая была слишком горда, чтобы просить у неё больше. 1 500 франков в месяц — это уже было больше, чем я мог надеяться, вполне хватало, чтобы напиться и купить травку. Как можно было представить, правда, Ричард, что эта старая стерва Метте на самом деле перечисляла нам в десять раз больше?

Видам молчит, улыбается. Он хорошо блефует. Наверное, привык к этому за долгие годы.

— Я обо всём знаю, Ричард. И о наследстве, которое моя дочь так и не получила, тоже. Есть секреты, которые долго не раскрываются, но потом, как видите, новости быстро разлетаются.

На этот раз Видам реагирует.

— У вас нет ни малейшего доказательства. Поверьте мне, кроме вас еще многие пытались меня подставить. Я мешаю, у меня есть враги в этой профессии. Но они так и ничего не нашли.

— Может, они не использовали мои «хорошие методы»?

Видам издает немного натянутый смешок…

— Да? А вы, Жоселин Кроше, вы бы оказались более талантливым, более компетентным, чем финансовые службы префекта?

… смех Видама задыхается у него в горле.

Я достал из-за пояса пистолет — «Глок, - одолженный у бывшего сокамерника, — и приставил его в упор ко лбу этого ублюдка.

— Ни более талантлив, ни более компетентен, Ришар. Но более заинтересован.

61

Консуэло

Я стою перед воротами Мон-Фортина. Мне потребовалось менее сорока минут, чтобы подняться из центра города на вершину лесистого холма. Перед мной возвышаются железные ворота, столь же непреодолимые, как подъемный мост. Домофон, камера. Я нажимаю на звонок указательным пальцем и не отпущу его, пока мне не ответят.

Я жду, долго жду, пока, наконец, из динамика слева от ворот не раздаётся громкий голос.

— Убирайся!

Я удивлена. Не ожидала, что именно ты меня встретишь.

Так ты вернулась, Консуэло. Из Стокгольма? Из Рио? Из Токио? Твой голос продолжает лаять.

— Убирайся! Зачем ты пришла нас беспокоить?

Видимо, путешествия сделали тебя ещё более вульгарной. Я смотрю в камеру. Я должна выглядеть как можно более решительной.

— Я просто хочу войти. Мне нужно поговорить с твоим отцом.

— Если ты не уберешься отсюда немедленно, я вызову копов.

— Лучше позвони своему отцу. Это дело между ним и мной.

— Не повезло, его здесь нет!

— А твоя мать? А… а твой брат?

— Убирайся, говорю тебе. Или я натравлю на тебя наших трех доберманов. Видишь, из-за таких подонков, как ты, мы в конце концов стали предпочитать разводить боевых собак, а не ангорских кошек.

Ты что, даже научился пользоваться иронией?

Я не шевелюсь, продолжаю смотреть в камеру.

— Я сосчитаю до трех, — нервничаешь ты, — а потом позвоню в полицию.

— Не утруждайся, может быть, они уже в пути.

— …

Ты не можешь не заметить мою широкую улыбку.

— А? Ты не в курсе? Против твоего отца возбудили дело. Хищение средств. Говорят, он оплатил всё это — твой замок, твоё образование, ваших ангорских кошек