и пересекла сад, прижавшись спиной к моей груди, а мой нож — к её шее. Как только я вхожу с ней в прихожую, я вижу вас — тебя и твою мать.

Вы стоите, бледные и потрясённые.

Роза-Анна словно парит в своём батистовом платье, ставшем ещё более прозрачным, чем шесть лет назад. Мне почти кажется, что сквозь её стеклянное тело проступают расписные стены или лакированная деревянная отделка.

Ты встал рядом с ней, Антуан, чтобы защитить её всем своим ростом, всей своей худобой; ты заботишься о ней, как заботятся о хрустальной скульптуре. Если твоя мама пошатнется, она разобьется.

— Офелия, я тебя умоляю, не делай глупостей!

Ты остаёшься удивительно спокойным, Антуан. Ты импровизируешь в роли переговорщика, как в фильмах о захвате заложников. Лицо из мрамора, голос бархатный, но мозг кипит. Ты пристально смотришь на нож, который я по-прежнему держу у горла Консуэло.

— Не делай ничего, о чём будешь жалеть всю жизнь.

Консуэло тут же напрягается. Её гортань прижимается к лезвию так сильно, что мне приходится ослабить хватку, чтобы не перерезать ей сонную артерию. Она тут же кричит:

— Хватит паниковать из-за неё. Эта психичка убьёт нас всех!

Я ещё сильнее сжимаю руку твоей сестры, она кривится от боли.

— Я хочу увидеть вашего отца. Позовите его!

Консуэло ещё хватает сил выпалить:

— Тебе не кажется, что ты и так его достаточно достала?

— Его здесь нет, Офелия, — тихо отвечаешь ты. — Ему поступил срочный звонок, меньше тридцати минут назад.

— Где он?

Консуэло корчится от боли.

— Мы не знаем, бедная дура! А теперь убирайся!

Я не ослабляю хватку. Зажим за руку. Чем больше Консуэло шевелится, тем сильнее ей больно.

— Она права, Фолетт, — говоришь ты тем же умиротворённым голосом, голосом психолога, пытающегося вразумить сбежавшую сумасшедшую. Уходи! Уходи, пока ещё есть время.

Время на что?

У меня есть всё время, Антуан. Время, чтобы начать объяснения с самого начала. Состояние Видама, присвоенные деньги, мое конфискованное наследство. Ты наконец поймёшь, почему так сильно ненавидел своего отца. Я стараюсь быть такой же спокойной, как и ты, не запнуться.

— Наоборот, я думаю, что нас ждёт долгий разговор, пока Ричард не вернётся.

— Я вызвал полицию, Фолетт.

Ты блефуешь!

Ты блефуешь, Антуан. Я пытаюсь убедиться в этом, глядя тебе в глаза.

— Я позвонил им, как только увидел на экране камеры, как ты достала этот нож. У меня не было выбора. А у тебя есть. Уходи, пока они не приехали.

Ты не блефуешь.

Я знаю, что должна уйти. Не испортить всё.

Ришар Видам не будет подавать жалобу, он погряз в этом деле. Но если меня поймают с поличным, с ножом в руке, он снова станет жертвой.

Консуэло чувствует, что я сдаюсь. Антуан даже намекает на улыбку. Роза-Анна по-прежнему неподвижна, но впервые я вижу, как дрожат её губы.

— Пожалуйста, мадемуазель Кроше.

Уходите. Оставьте нас в покое. Что бы вы ни узнали о моём муже, вы никогда ничего не сможете доказать. Поверьте мне, мой муж — осторожный человек. Вы только наткнётесь на стену. Я не прошу вас простить его, что бы вы ему ни вменяли. Только признать, что он победил.

Сдаться, Роза-Анна? Так же, как сдалась ты? Как вы все сдались? Как вы все закрывали глаза на протяжении многих лет?

Тем не менее я отвожу нож, отпускаю руку Консуэло, отступаю к двери, не поворачиваясь к вам спиной. Я бессмысленно ищу где-то след Болдука, но не вижу его. Мою кошку тоже — Видам украл её у меня. Ты внимательно следишь за каждым моим движением, Антуан, своим жалким, опечаленным взглядом.

— Против него ничего поделать нельзя, Офелия.

Ещё один шаг — я поворачиваю ручку, открываю дверь, как вдруг в кармане зазвонил мой телефон.

Папа.

Инстинктивно, даже не задумываясь, я снимаю трубку.

— Папа?

Это не голос Джо, это голос Ришара Видама. Это не звонок, а сообщение, оставленное на моей голосовой почте. Инстинктивно, даже не задумываясь, я нажимаю кнопку громкой связи.

Меня зовут Ришар Видам,

Сегодня 18 ноября 1999 года, и это моё признание. Я заявляю, что делаю его устно, по собственной воле, и говорю без принуждения. Я хочу лишь облегчить свою совесть.

Кому ещё я мог бы признаться в своих преступлениях, как не Офелии Кроше? Единственной, которая в свои семь лет разоблачила меня.

Всё началось, когда мне было тридцать лет. Я стал уполномоченным по опеке, ответственным за около тридцати семей, находящихся под судебной опекой. Метте Олсен настояла на встрече со мной, хотя я уже год как курировал осуществлял усиленную опеку над её дочерью Майей и её мужем Жоселином Кроше. Классический случай: безработный алкоголик-муж, домохозяйка-мать, огромные долги. Метте поделилась со мной своим отчаянием и желанием помочь дочери. Она практически порвала с ней всякие отношения. С зятем у неё складывались ещё более сложные отношения… но она не могла позволить дочери и внучке умереть с голоду.

Я сразу же нашел с Метте общий язык. У меня всегда был дар успокаивать людей. Она доверяла мне, настолько, что подарила моим детям, Антуану и Консуэло, ту же книгу, которую она подарила своей внучке. Этот сборник сказок Андерсена, по её мнению, содержал больше жизненных уроков, чем Библия, Тора и Коран вместе взятые. Я заверила Метте, что сделаю всё, что в моих силах, чтобы её деньги,

15 000 франков в месяц, были потрачены как можно разумнее. Так продолжалось почти шесть лет. Шесть лет, в течение которых я выступал посредником между Метте и её дочерью, придумывала для Метте долги, которые нужно было погасить, астрономические расходы на алкоголь или наркотики, и объяснял ей, что без тех денег, которые она раздавала, Джо уже давно убил бы Майю. Своими 15 000 франков в месяц она покупала покой — это была цена жизни её дочери.

Я знала, что мои уловки не могли длиться вечно. В конце концов я сам взял дело в свои руки, как только Метте стала задавать всё больше вопросов. Разве давать столько денег безвозвратно не означало потакать зависимости своего зятя и праздности своей дочери? Я предложил постепенно сократить суммы. Таким образом, Метте так и не заподозрила ничего.

Больше всего я опасался её нового спутника, Бернарда, хотя он и держался в стороне от этой истории… но я не подозревал Маю! Я думал, что она под моим контролем,