свой «Глок, - птица тут же взлетела, укрывшись на вершине силоса. Я просчитал секунды в уме. Фолетт, должно быть, получила на свою электронную почту признания Видама, она, должно быть, сохранила их, а потом прослушала.

Теперь она знает. Все знают.

Тем не менее, стоящий прямо передо мной Ришар Видам ничуть не утратил своей надменности. Он просто выглядит раздражённым тем, что потратил чуть больше времени на такую рутинную работу.

— Вы довольны, Джо? Вы разыграли свой маленький спектакль? Вы отправили своё сообщение своей любимой дочке? А что дальше? Я вам говорил: признания, сделанные под угрозой оружия, ничего не стоят. — Я буду все отрицать, когда ко мне придет полиция. Копы поймут, что эту сказку мне подсказал ты, а я просто повторил её, чтобы спасти свою шкуру!

Видам бросает на меня вызывающий взгляд. Он действительно надеется, что так легко отделается? Он думает, что может просто отвернуться от меня, отрецитировав свой текст? Я поднимаю правую руку, и мой пистолет по-прежнему направлен на него.

— Сказка, Ришар? Думаю, если копы, специализирующиеся на финансовых махинациях, действительно засунут нос в счета вашей ассоциации, им не составит труда раскрыть ваши махинации, начиная с наследства Офелии, о котором она никогда не слышала. Вам придётся объяснить, почему она так и не получила миллионы, завещанные ей бабушкой… И я полагаю, что она не единственная из бенефициаров ASTUR, кто оказался в такой ситуации.

Видам вздыхает. Он изображает льва, раздражённого мошкой. Он с раздражением наблюдает, как на сто метров выше, на серой крыше силоса, разыгрывается отчаянный балет пойманных в ловушку голубей.

— Мы можем поговорить откровенно, Джо? Вы выключили диктофон? Ах да, в конце концов, можете продолжать записывать, если хотите. Мы согласны: я не всегда соблюдал правила нашей святошной администрации, меня даже можно назвать мошенником, аферистом, или даже отбросом за то, что украл то, что мне не принадлежало, — используйте те слова, какие хотите. Но я не убийца! И вы это знаете!

Я не реагирую. Мой взгляд то и дело переходит от Видама к экрану моего «Нокии. - Я жду. Жду последнего сообщения, прежде чем написать слово «конец.

На этот раз Видам начинает нервничать. Ему не терпится? Он спешит домой? Чтобы в последний раз полюбоваться самой красивой панорамой Руана с вершины своей крепости? Чтобы обнять Розу-Анну или одну из своих любовниц? Он делает нерешительный жест рукой, но ствол «Глока» удерживает его от любого движения. Постепенно он позволяет безмолвному гневу взять верх.

— Объясните мне, Джо, я не понимаю. Почему вы заставили меня солгать вашей дочери? Почему вы хотите свалить вину на меня? Разрушить меня, развалить всё, что я построил, — вам этого мало?

Я даже не удосуживаюсь ему ответить.

Звонок.

Сообщение, которого я ждал, только что пришло.

— Чёрт возьми, Джо, кто же поверит, что я мог сбить Маю своей машиной, раздавить её, как какого-то кролика, и сбежать?

Я прочитал твоё сообщение, Офелия.

Теперь ты успокоилась, зная, что твоя ненависть не была напрасной.

Я на мгновение поднимаю глаза и шепчу:

— Офелия поверит.

Потом я снова и снова перечитываю твое сообщение, которое отображается на моем «Нокиа.

Эти три слова, которых я ждала все эти годы.

Я люблю тебя, папа.

Рассказ Нины

То, чего ты никогда не узнаешь, Фолетт

— ХВАТИТ, НИНА!

Ты закричал, Карим! Твой крик затерялся в пустыне нашего района, отскочил от окон заброшенных квартир в доме «Сорано, - эхом разнесся под пешеходным мостом, устремился вдоль четырёх полос кольцевой дороги, чтобы пронзить десятки автомобилей, изолированных в своих пузырях.

Я была единственной, кто его услышал. Я оттолкнула руку, которую ты хотел мне протянуть. Я просто снова положила руки на перила пешеходного моста, чтобы доказать тебе, что у меня нет ни малейшего желания прыгнуть, что я могу так удерживать равновесие вечность, сидя ягодицами на краю пустоты, что я хочу только одного.

Правду!

— Перестань, Нина, — повторяешь ты в третий раз, — я тебе всё расскажу.

Я пристально смотрю на тебя. Я всегда знала, лжёшь ты мне или нет.

— У меня… У меня была встреча с Джо в тот вечер!

Мои кулаки сжимаются вокруг перил. Железный прут твёрдый, холодный, я чувствую, как кусочки краски и ржавчины отслаиваются между моими пальцами. Ты продолжаешь, глядя мне прямо в глаза. Я знаю, что на этот раз ты мне не лжёшь.

— Если подумать, это было очевидно, Нина. Я был дилером в этом районе, Джо — моим крупнейшим клиентом. Мы встречались через вечер на пешеходном мосту, всегда ночью. Чтобы договориться о встрече, ему достаточно было позвонить мне. Время соответствовало количеству гудков, которые он давал прозвучать, прежде чем вешать трубку. Мы никогда не разговаривали по телефону — слишком рискованно. 29 апреля он позвонил мне поздно вечером и дал прозвучать двум гудкам.

Поторопись, Карим. Я чувствую, как судороги сковывают мышцы моих рук, чувствую, как влага проникает между пальцами, чувствую, как мои ладони постепенно соскальзывают.

— Ладно, я и так всё это знаю. Ты торговал наркотиками, Джо курил. Когда ты подошёл к пешеходному мосту, Мая уже упала, ты сделал фото и…

— Нет, Нина!

Нет чего?

— Нет, Нина, — повторяешь ты. — Зачем мне было иметь при себе фотоаппарат в тот вечер? Джо просто нашел спустя годы фотографию, сделанную одним из прохожих из этого района, когда спасатели уже были на месте, с хорошо заметной табличкой «Видам, - чтобы Фолетт поверила, что он вернулся. Нет, Нина, когда я прибежал, Мая еще не упала. Но я был не первым. Джо уже был там.

— Джо?

— Он был пьян, под кайфом. Ему удалось догнать Майю — если только она не ждала его, — но они оба стояли на мостике. И дрались.

Электрический разряд пронзает моё тело. И бунт тоже.

— Они дрались? Ты что, издеваешься? Джо весит сто двадцать килограммов, а Майя, наверное, едва ли пятьдесят. Мышь не будет драться с кошкой!

Твои глаза затуманиваются, Карим, сначала они становятся похожими на грозовое небо — внезапно над ними опускается серый покров, покрывающий всё, — а потом слёзы начинают литься потоком. Я никогда не видела, чтобы ты плакал.

— Это… это поэтому я скрывал от тебя правду, все эти годы, что я угрожал Набилю, что скрывал от вас смерть Лазаря, что позволил Фолетте преследовать Видама. Ты права, Нина, мышь не вступает в драку