Потому что если долго звать, то кто-нибудь в мире тебя обязательно услышит. Ведь так?

Эпилог 2

Вера, 28 лет

Воздух непривычно холодил шею. Пару дней назад я пошла в парикмахерскую и зачем-то отстригла сантиметров двадцать. Парикмахер понимающе улыбнулся, сказал что-то про весну и новую любовь и спросил, почему у такой молодой женщины седые волосы. Я неопределенно хмыкнула и попросила сделать покороче.

Утро в семейном центре психологической помощи начиналось с проверки расписания. Я стояла у большой пробковой доски в комнате, которую почему-то называли учительской, и смотрела на столбец под своей фамилией. Три индивидуальных сессии подряд и супервизия после обеда. Напряженно, но жить можно.

Первой в расписании стояла девочка, которую я отлично помнила: приступы неконтролируемой агрессии. Ее мать уехала работать в Америку, да там и осталась. К нам ее привела тетка после того, как девочка – ее звали Дина – угрожала ее задушить.

Я достала с полки папку с надписью «Дина Рябинина». Большую ее часть заполняла моя коллега, которая решила, что девочке не хватает материнской любви. Они с Диной так и не поладили.

– О, Вера! – В учительскую вплыла Ангелина – та самая коллега. Красные губы, пиджак со сверкающей изумрудной брошкой – сама элегантность. – Новая прическа? Тебе идет.

– Спасибо. – Я сунула папку под мышку. – Весна же началась. Хочется чего-то нового.

– Началась? – Ангелина подняла свои вытатуированные брови и глянула на календарь. – Двадцать пятое марта за окном, дорогая.

Я промолчала. Вчера в пять часов тридцать пять минут, окутанная золотистым сиянием, на свет появилась крошечная девочка Лера, и мир, измученный долгим ожиданием, наконец-то ожил. Потеплел воздух, потянуло свежим западным ветром.

– Не знаешь, Дина уже пришла?

– Пришла-пришла, – в голосе Ангелины отчетливо послышались ворчливые нотки. – Ждет тебя в кабинете. Ручки на коленочках, пай-девочка прям.

– Спасибо. Увидимся на паузе.

– Ага.

На шестерых психологов центра у нас было три кабинета, так что ни о каких личных вещах в них речи быть не могло. Даже тетрадь, в которой вела записи, я носила с собой.

Дина уже несколько раз спрашивала, что нужно сделать, чтобы заглянуть в нее. «Спроси меня, что тебе интересно узнать», – отвечала я и по задумчивому взгляду понимала, что Дина не собиралась ни о чем спрашивать, а просто молча прикидывала, как выкрасть тетрадь у меня из-под носа. Или отнять насильно.

– Привет, Дина. – Я прикрыла за собой дверь.

На диване у окна сидела девочка, застрявшая в том возрасте, когда непонятно, кто перед тобой: еще ребенок или уже подросток. Она была спокойная и молчаливая, почти никогда не смотрела в глаза и держала руки в карманах узких джинс.

– Здравствуйте, – осторожно произнесла она.

– Как твои дела?

Дина смотрела куда угодно, только не на меня.

– Да обычно.

Я снова окинула ее взглядом, прекрасно зная, что она за мной наблюдает. Вид свежий и выспавшийся. Затравленности, как в первые наши встречи, не заметно.

– Сову доставать?

– Ну можно… – ответила Дина в сторону. – Хотя нет. Погодите. Вопрос.

Я остановилась на полпути к шкафчику с реквизитом для занятий.

– Да?

– А как люди вообще справляются?.. Ну. Без совы.

Мне хотелось ответить «Кто тебе сказал, что они справляются?» – но я сдержалась.

– По-разному. В основном проживают злость, как и любую другую эмоцию. Выпускают пар, кричат, колотят по столу, иногда ссорятся друг с другом… Некоторые учатся говорить словами, что именно их ранило. У всех свои методы.

Перед глазами на секунду встала картинка: Антон, даже не пытаясь сдерживаться, орет на Милану за то, что она включила газовую конфорку и ушла с кухни, а вечером они, обнявшись, смотрят мультик про барона Мюнхгаузена.

– Мутно, короче, – резюмировала Дина. – Доставайте сову.

Я отперла своим ключом шкафчик и достала потрепанную игрушку примерно полметра в высоту. Одно ухо у нее было порвано, пуховое нутро так и норовило вывалиться наружу сквозь несколько дыр на коричневой грудке. Мне стоило огромных усилий доказать на общем собрании, что одна сова на месяц (дольше они не выдерживали) – это уместные траты для центра. В результате сошлись на том, что игрушки оплачивала тетя Дины, а мои методы хоть и странные, но рабочие.

– Хочешь рассказать, на что ты сейчас злишься? – я поставила сову на низкий журнальный столик.

Дина задумалась.

– Я не злюсь.

– Тогда, может, и сова не нужна?

В карих глазах вспыхнул недобрый огонек.

– Нужна.

Все попытки хоть как-то вербализировать агрессию приводили к тому, что Дина замыкалась. Единственным действенным способом было позволить ей выместить злость на игрушке. Я прекрасно понимала, что это лечит симптомы, а не проблему, но действовала постепенно. И как раз сегодня планировала продвинуться дальше.

– Ну, вы отвернетесь? – нетерпеливо спросила Дина, не вынимая руки из карманов.

– Отвернусь, если захочешь. Но, по-моему, ты готова к тому, чтобы кто-то это увидел.

Дина одарила меня оценивающим взглядом, точно прикидывала, достойна ли я прикоснуться к ее сердцу наживую.

– Я отвернусь, если тебе будет некомфортно, – мягко пообещала я.

Еще один долгий взгляд и наконец кивок. Дина вынула руки из карманов, неторопливо подошла к сове и с силой зарядила кулаком ей в брюхо. Потом еще и еще. Оттянула ухо, явно намереваясь оторвать, но, не справившись, начала душить. Пару раз она глянула на меня, будто проверяя, что я не испарилась.

Но я и не думала никуда деваться. В этом и была суть упражнения. Тетя Дины была уверена, что девочки не кричат, не топают ногами, не выкручивают руки сверстникам и не хлопают дверьми так, что в доме дрожат стекла. А Дина была живая. И ей нужен был хотя бы один человек, который увидел бы ее настоящую, в ярости и отчаянии – и не испугался.

– Нет! – вдруг воскликнула она, тяжело и прерывисто дыша. – Отвернитесь!

Я молча повернулась к стене. Звуки ударов за спиной повторились и неожиданно затихли. Послышались всхлипы.

– Дина, мне можно повернуться? – громко спросила я.

– Нет!

Ладно… Я и со стенкой могу побеседовать.

– Кого ты сейчас представляла на месте совы?

Всхлипы стали громче.

– Я… представила, что это мама.

Так я и думала.

– То, что ты злишься на маму – это нормально. Тебе можно злиться. Все люди злятся.

– Вы не понимаете! – в отчаянии воскликнула Дина.

– То, что ты хочешь сделать своей маме больно, не значит, что ты когда-нибудь сделаешь так в реальной жизни. Это не делает тебя плохим человеком. И злым не делает. Чем ближе тебе кто-то, чем больше он для тебя значит, тем больше шансов на него разозлиться. Злости нужен выход, и сейчас ты его нашла. Понимаешь?