года назад. – Мышцы под моей рукой напряглись. – Нам давно надо было обсудить это.

– Вера…

– Я сама тебе разрешила. Я помню, как ты сначала отказывался.

– Не надо.

Но он не двинулся и так и продолжал сидеть у моих ног. А я принялась осторожно разминать одеревеневшие мышцы.

– А потом ты сделал то, что хотел. Давно хотел. И я тебя не остановила. Хотя могла сделать это в любой момент. В конце концов, я могла тебя убить. – Пальцы медленно продвигались вдоль каменного бицепса. – Но я ничего не сделала.

– Нет. – Он все-таки обернулся. Накрыл ладонью мое колено, но тут же убрал руку. – Я вообще не должен был этого делать. Я сам все…

– Мы оба, – тихо перебила я. – Оба все испортили. И оно уже случилось. – Я снова положила руку на его больное плечо. Посмотрела в глаза, наблюдавшие за мной так, будто он ждал удара. – Я давно тебя простила.

Судорога прошла по его телу. Лицо исказила страдальческая гримаса. Антон сжал мои руки.

– Ты не должна такое прощать.

Он опустил голову. Большой палец бережно поглаживал мое запястье. Антон молчал. Только дыхание и отчетливый стук сердца, к которому я невольно прислушивалась, нарушали тишину. Потом Антон вдруг стремительно поднялся. Подошел к двери, снова замер – и так же быстро вернулся, остановившись передо мной. Взгляд лихорадочно блестящих глаз впился в мое лицо. Почему-то мне стало страшно. Может, не стоило так с ходу?.. Я украдкой покосилась на шприц: обезболивающее у него есть. А успокоительное?

– Иди сюда. – Я поднялась с кресла и протянула ему руку. – Давай пока отложим этот разговор.

На мгновение моя рука зависла в воздухе. Потом Антон все же взял ее и медленно сам опустился в кресло. Глаза его смотрели в одну точку. Блин. Он же все еще на таблетках! Зачем я вообще это затеяла? Сейчас испорчу все лечение.

– Как твое плечо?

Он поднял глаза и тут же опустил. Мне стало совсем страшно. Психолог хренов…

Я шагнула к нему вплотную и сделала единственное, что пришло в тот момент в голову. Положив руки на спину, я его приобняла. Почему-то вспомнилось: Эдгар тоже когда-то хотел, чтобы его обняли.

– Я здесь.

Носом Антон почти касался ткани футболки на моей груди. От его дыхания было тепло и щекотно. Я осторожно переместила одну руку на жесткие волосы и накрыла пальцами затылок.

– Я тебя давно простила, – повторила я.

Антон молчал. Я мысленно уже отнесла заявление в секретариат, чтобы уйти с психфака и больше никогда не приближаться к людям. Вечно я сначала делаю, потом думаю…

На поясницу легли робкие ладони. Ну слава богу!

– Как твое плечо? – повторила я.

– Лучше, – сказал Антон мне в кофту.

– Не болит?

– Вроде уже меньше, – он продолжал общаться с моей кофтой.

У меня начали затекать ноги, но я боялась толком пошевелиться.

– Значит, моя теория была верной.

– Какая?

Я накрыла пальцами место, где плечо переходит в руку, и легонько надавила.

– Вот здесь где-то болит?

Антон кивнул.

– Посмотри. – Я сильно оттянула ворот, обнажая шрам в форме звезды, куда два года назад угодила пуля Спартака, – вот что у тебя болит.

Наконец Антон поднял голову. Долго смотрел на мой шрам – у меня он был слева, как и болевая точка, что не давала ему покоя. Антон глубоко вздохнул. Взял мои руки в свои, начал рассматривать, проводя натруженными пальцами по ладоням.

– Вера, – медленно заговорил он.

– Да?

– Помнишь, мы с тобой договаривались? Что, если за полгода терапия не поможет, ты сделаешь то, о чем я просил.

Потолок закачался над головой. Я вдруг почувствовала, что значит пресловутое «прошиб пот» из книг – одежда взмокла в мгновение.

– Да, – онемевшими губами повторила я.

Антон поднял на меня глаза.

– Я прошу тебя это сделать сейчас.

В этот момент хлопнула входная дверь.

– Папа! – звонко затароторила Милана. – Папапапа!

Я снова на спине. Надо мной пытливые темные глаза. Он ловит мой взгляд и не успокаивается, пока я не начинаю смотреть на него в упор. Каряя радужка темнеет к центру. Не знаю, что он видит в моих глазах, но в его я вижу боль и отчаянный страх. Точно он уже сейчас в ужасе от того, что сделал.

– Вера, – не то зовет, не то просит он.

О чем он просит? Чего хочет?

Но я быстро понимаю. Та часть меня, что наблюдает будто бы со стороны, знает это. Мои руки свободны. Когда он входит в очередной раз, я кладу ладони ему на плечи. Из груди его рвется надрывное и глухое – не то стон, не то утробный рык. Он громко и прерывисто дышит. По лицу пробегает тень страдания. Тело быстро обмякает, в меня выстреливает горячий поток.

Он опускает голову мне на грудь, и я чувствую влагу на коже. Секунды растягиваются, истончаются, меркнут. Двигаться тяжело, но я кое-как высвобождаю руку и провожу по его волосам.

Я ничего не чувствую, но знаю, что когда-то любила этого человека. И в память об этом молчу. Пальцы перебирают короткие жесткие пряди. Внутри стягивает и ноет с каждой минутой все больше, но я не шевелюсь.

Наконец Антон поднимает лицо.

– Ты простишь меня? – шепчет он.

Я молчу очень долго. Боль внутри разрастается, крепнет, но в какой-то момент приходит осознание: больше она уже не станет.

Я качаю головой.

– Это, скорее всего, убьет тебя.

Я чувствовала себя так, будто разбила огромную вазу с водой, а вода оказалась кровью, и она растекалась по полу, заливая мне ноги.

Не надо было сюда приходить.

Из коридора слышался голос Вани, который терпеливо уговаривал Милану не бегать в уличной обуви по квартире.

– Я знаю, – тихо ответил Антон, не выпуская моих рук. – Ты обещала.

– Милана, а ну-ка иди сюда. Куда нам столько песка дома, а? – ругался Ваня.

Антон смотрел на меня немигающим, страшным взглядом.

Глаза защипало от слез, но я сумела их сдержать. Слишком часто я стала плакать в последнее время.

– У тебя же дочь, – прошептала я.

– Ей не нужен такой отец. – Антон встал с кресла и сел на ковер спиной ко мне. Выпрямил спину. – Сейчас. Пожалуйста.

Мне показалось, что мир, который только-только начал приходить в норму, снова схлопнулся.

В глубине квартиры послышался шум воды.

Нет. Нет-нет-нет, так не должно быть.

– Ты прекрасный отец. – Я опустилась на колени напротив него, пытаясь поймать взгляд. – Ну посмотри на меня. Что случилось? Ты же… – Я поняла, что по щекам все-таки текут слезы. Проклятье. С целой душой я превратилась в размазню. –