class="p1">Шагая по узкому коридору, я прохожу мимо трёх спален и двух ванных. Скользнул по ним одним лишь взглядом, не более. Главная изюминка этого дома ждёт за оранжевой дверью в самом конце коридора.

Я ввожу код на панели, и замок щёлкает. Сладкий аромат персиков заставляет меня улыбнуться. Но желудок завязывается узлом в ту же секунду, когда я вспоминаю, что Рокси здесь нет. Пока нет. Сбегаю по лестнице вниз, чтобы взглянуть на свои новые игрушки.

Вся задняя стена забита мониторами, которые уже скармливают мне картинку со всех камер города. Но мой взгляд прикован к главному: к кадрам, обнажающим изнанку дома матери Рокси.

Камеры стоят в каждой комнате, так что мне не требуется много времени, чтобы переключить их и вычислить, в какой именно собирается жить Рокси. Я стону от одного лишь взгляда на неё. Похоже, будто на эту комнату стошнило ностальгией. Её чокнутая мамаша сохранила всякий хлам из её детства: жутких кукол и потрёпанные книжки. Одеяло, небось, то же самое, под которым она спала в двенадцать лет.

Если она думает, что это пробудит память Рокси, то она ещё более ебанутая, чем я считал. Единственные воспоминания, которые это вызовет: те, где над ней издевались. А я не хочу, чтобы моя девочка возвращалась ко мне таким путём.

Я шепчу себе под нос:

— Когда я поймаю тебя, моя красавица, ты вспомнишь, как сильно жаждешь этой боли.

Глава 4

Я позволяла матери болтать всю дорогу до дома. Она трепалась своим ленивым, тягучим голосом, без умолку болтая о городских сплетнях, о своём новом хахале Эрле и о хэллоуинской ярмарке. Она говорила о людях так, будто думала, что я знаю, кто они такие. Я давала ей болтать под дребезжание мотора её пикапа, пока сама пыталась прочесать свой повреждённый мозг в поисках хоть какой-то зацепки о своей прошлой жизни.

— Твои старые друзья удивятся, когда тебя увидят, Рокс. Ты не показывалась дома с тех пор, как вляпалась во все те неприятности. — Она прикурила длинную тонкую сигарету, затянулась и выдохнула дым в окно.

Я старалась не выдать рвотный позыв.

— В какие ещё неприятности?

Она хихикнула.

— Наверное, оно и к лучшему, что ты не помнишь, как пырнула Хэнка. А вот его папаша точно помнит. Хорошо ещё, что он больше не шериф.

В животе всё сжалось.

— О боже. Я что...убила Хэнка?

Она закашлялась, выпуская облако дыма.

— Да нет. Какие-то отморозки вломились в трейлер, пока я была на ночной смене в казино. Обобрали нас до нитки и отрезали ему все пальцы. Послушай, полиция тебя всё равно проверяла, это так, на всякий случай.

Что за херня? Тошнота подступила к горлу. Я сильно зажмурилась.

— И?

— Твоё удостоверение засветилось в каком-то ночном клубе под названием «Push» в Лавендер Хайтс. Видать, ты заливала в себя шоты как раз в то время, когда мой бедный Хэнк отправлялся к создателю. Упокой Господь его душу. — Она затушила сигарету в пепельнице, зажатой между сиденьями. Одна из тех стеклянных побрякушек, на дне которых под горой пепла и бычков, скорее всего, выгравировано название казино, где она работает.

Я выдохнула с облегчением.

— Мне жаль, что ты его потеряла.

Мать взорвалась хохотом.

— Блядь, ты и впрямь сильно головой приложилась. Или этот пафосный городишко, где ты жила, окончательно вытравил из тебя всё человеческое. В той Рокси Луне, которую я растила, не было ни одной вежливой косточки.

Я — чужая сама для себя.

Но она говорит обо мне так, будто я умерла. Словно не сижу прямо здесь, рядом с ней на этих треснувших виниловых сиденьях, давясь каждым её словом. Чувствую, как начинаю задыхаться.

— Ну, люди меняются, наверное.

Она недоуменно косится на меня и качает головой.

— Это уж точно.

Знак Кримсон Вэлли на обочине сообщает, что население здесь составляет ничтожные 227 человек. Слово «Вэлли» перечёркнуто жирной красной линией из баллончика, а сверху коряво приписано: «Ад».

Твою. Ж. Мать.

Я опускаю стекло и высовываю голову наружу, вдыхая тёплый осенний ветерок. Может, всё будет не так уж плохо.

Когда мы въезжаем в город и я осматриваюсь, то понимаю, что всё гораздо хуже. Улицы завалены мусором, а вдоль дорог ржавые фонарные столбы и гниющие деревья. Большинство витрин заколочено и заброшено. Не представляю, как можно было здесь вырасти.

Мы проезжаем мимо тыквенной грядки перед ветхим белым домом, который вот-вот рухнет. Указатель со стрелкой в противоположную от нас сторону гласит: «Лабиринт ужасов в кукурузе». Почему-то кажется, что это моё любимое время года. Где-то в сознании шевелится что-то знакомое. Что-то, напоминающее о старых книгах, запахе тыквенных специй и о том, как уютно кутаться в толстые свитера прохладными октябрьскими ночами.

Эти вещи я чувствую каждой клеткой тела. Эмоции, которым не нахожу объяснения. Интересно, помнит ли тело всё это, когда разум подводит?

Как и Панка.

Я вздрагиваю, вспоминая его сообщения, но не решаюсь снова достать телефон. Только не при маме. Почему я жила с человеком, который говорит такие ужасные вещи? И почему у меня в животе порхают бабочки каждый раз, когда думаю о нем?

Я не помню его лица, но раньше, когда задремала в машине, то кажется, что он мне приснился. На голову был накинут капюшон, а лицо скрывала светящаяся маска. Его рука сжимала моё горло, всё тело отозвалось неистовой, пульсирующей жаждой. Я умоляла его меня коснуться. Но он просто продолжал выжимать воздух из моих лёгких. Затем я проснулась, кашляя в облаке маминого сигаретного дыма.

В телефоне нет его фотографий. Нет никаких других сообщений, кроме тех, что он прислал вчера вечером. У меня чешутся руки ответить ему, но, если мама узнает, то она его посадит. Может, это и к лучшему, но ей я тоже не доверяю.

Да я даже себе не доверяю.

Моё внимание привлекает дом возвышающегося в дали на холме. На ржавых железных воротах висит табличка «Посторонним вход воспрещён». Все моё тело содрогается от отвращения.

— Я когда-нибудь там была?

Мать морщит нос.

— Надеюсь, что нет. Это тот самый дом с привидениями... то есть дом, где устроили кровавую бойню. Но зная, какой ты была раньше... я бы не удивилась. Твоё любопытство тебя и погубило.

Ледяная дрожь пронзает позвоночник. Дом, где устроили кровавую бойню?

— И кто там живёт?

Она выхватывает из пепельницы наполовину выкуренный бычок и снова его прикуривает.

— Никто, у кого есть хоть капля мозгов. Это место пустует годами.

скрещиваю руки, до